Это был тот именно случай, когда критик ошибся в своих прогнозах насчет будущего актера…
Сейчас пытаюсь разобраться, почему так произошло, почему тогда мне казалось, что из Янковского ничего не выйдет, во всяком случае, ничего особенного. Не знаю. Быть может, потому, что слишком много за журналистскую жизнь промелькнуло лиц и слишком многие из них, на кого даже и возлагались надежды, не оправдали их.
Признаться, я долго не хотела верить в «новые возможности» Янковского. Помню, когда вышел, скажем, «Мой ласковый и нежный зверь» Лотяну и он появился в непривычном облике чеховского героя, с критической суровостью отметила нарочитость и легковесность этого облика, непринужденно примеренный и уже известный типаж. Следователь Камышев был сыгран с лихостью и обаятельностью необыкновенными, но как все это было далеко от Чехова, пусть даже и такого Чехова! Пугала во всем этом бесстрашность молодого актера, столь «ласково и нежно» подошедшего к труднейшему из материалов, предлагавшихся ему для роли. Пугала некая всеядность, бестрепетность – да, а что, я, мол, и это могу, чего там, подумаешь, Чехов! Потом, впрочем, услышала мимоходом, что Янковский, оказывается, был очень недоволен этой своей работой.
Думая сейчас о начале Янковского в кино, мысленно предлагаю читателю и зрителю вернуться в прошлое и вспомнить фильм «Щит и меч» – тем более что фильм, вероятно, помнится: он был в свое время чемпионом кассовых сборов и слава «настигла» Янковского (вместе с Любшиным) задолго до того, как начала восходить звезда актера Янковского.
Роль Генриха Шварцкопфа, племянника всесильного бригаденфюрера Вилли Шварцкопфа, сложно сочленяет в себе судьбу виновника и жертвы – он человек в черном мундире гестаповца, и он же сын убитого некогда этими же гестаповцами отца (до поры до времени Генрих о своей тайне не подозревает). Так возникает еще один мотив – мелодрамы, мести за убитого отца. Янковский пытается играть суммой приемов героя-неврастеника: здесь кульминацией становится эпизод, когда на дне рождения фюрера он вдруг впадает в истерическую прострацию и с криком «Победа или смерть!», словно сраженный невидимым ударом, падает в кресло. А нам объясняют, что фюрер пробовал на нем свою гипнотическую силу и поэтому отмечал и любил. Не очень понятно, что же на самом деле происходит – игра или аффектация? Потом, однако, от чисто условного театра режиссер и актер переходят к запланированной мелодраме – уже покатившегося в бездну пьяного угара Генриха отрезвляет известие о давнем убийстве отца и о том, что его друг Иоганн Вайс – сотрудник советской разведки. Все дальнейшее на экране столь же победительно, сколь и совершенно не убеждает в эмоциональном, психологическом плане. С большим трудом веришь в скоропалительное его перерождение.
Я вспоминаю еще некоторые роли из тех, что видела на экране до того, как познакомилась с самим актером в городе Саратове. Лучшая из них – безусловно, его работа в картине Евгения Карелова «Служили два товарища». Уже достаточно много написано о том, как он сначала должен был играть роль Высоцкого, белого офицера трагической судьбы, но Карелов, посмотрев на актера, сказал: «Нет, белым мы его не отдадим». И как видим по результату, оказался прав. Фильм «Служили два товарища», пожалуй, как раз из переживших свое время. Авторы и режиссер смело вводят в освещение революционного процесса новую фигуру – вот этого самого недотепистого интеллигента, то ли студента, то ли фотографа, которого и играет Янковский.
…В Саратов я поехала в командировку. Хотелось застать актера в его естественных обстоятельствах, тем более было интересно посмотреть на «кинозвезду», живущую в Саратове.
Трудность оказалась в театре, а вернее, в спектакле театра имени К. Маркса, где тогда работал Янковский. Театр-то, говорят, был – и есть – хороший, но спектакль, который показывали в тот вечер и в котором Янковский играл главную роль, был попросту из рук вон. Так, какая-то сто пятая модель «Девяти дней одного года», что-то об ученых, об облучении, уже не помню что. Помню только, что было ощущение прямо-таки вопиющей беспомощности и всего спектакля, и автора, и, кстати, Янковского тоже. Он не знал, куда девать руки, и беспрестанно курил. Смотреть было просто жалко, невозможно, все, что он уже сделал к тому времени на экране, казалось просто подвигом.
Впрочем, сам актер, когда мы, наконец, встретились с ним после спектакля, думал примерно то же самое и про пьесу, и про спектакль. Был, однако, настроен более оптимистически, быть может, потому, что мысленно видел перед собой всю череду спектаклей, которые играл, а главное – собирался играть.
Так, зашла у нас тогда речь о Раскольникове, сыграть которого готовился Янковский. Но посмотреть мне его, естественно, не удалось, потому что вскоре, как известно, актер перебрался в Москву, в театр имени Ленинского комсомола, и для него этот переход оказался, не в пример иным прочим скороспелым звездам, весьма перспективным. Думаю, что именно этого фактора я тогда и не учла, прогнозируя будущее Янковского в весьма обычных параметрах – «как пришел, мол, в кино, так и сойдет». Кто же знал тогда, что у режиссера Марка Захарова окажется куда как более проницательный взгляд на актера, но вот раскроет-то он его дарование опять-таки, что характерно, не на сцене, а на экране.
Тогда я спросила актера:
– Скажите, Олег, как вы думаете, сложится ваша судьба лет так через десять?
– Через десять?..
(Я понимаю, в двадцать шесть лет это почти фантастический срок.)
– За театр я спокоен. То есть в том смысле, что из театра не уйду. За кино спокоен меньше. Я понимаю подоплеку вашего вопроса. Для меня сейчас самое опасное – сниматься. И не сниматься. Вот такой парадокс. Надеюсь, вы меня понимаете? Сниматься взахлеб, без разбора, в чем попало. Но и не сниматься, то есть терять форму, время, годы. Я в общем-то считаю, что хорошая роль не приходит сама собой, не сваливается с неба, к ней надо себя готовить такими эпизодами, как в телефильме «Сохранившие огонь». Я знаю режиссеров, от самой крошечной роли у которых не откажусь никогда. Знаю и актеров, рядом с которыми готов «работать» даже и среднюю роль, например, с Любшиным. Общение с такими людьми – уже школа…
Кинематограф – это очень интересно. И очень опасно. Так что лучше не заглядывать так далеко…
С тех пор прошло уже более десяти лет.
…Один знакомый спросил меня: «Как ты думаешь, а мог Янковский сыграть Гамлета?» Вопрос этот поначалу поразил, а вот теперь я предлагаю его на ваше усмотрение. Наверное, в нем все-таки есть зерно истины – для каждого почти актера (если он не заведомо комик или «характерный», но, впрочем, амплуа сейчас не в моде, если Леонов играет чеховского Иванова, то почему бы Янковскому не сыграть и Гамлета?) наступает момент, когда ему или о нем можно задать такой вопрос. Потому, вероятно, что Гамлет всегда был и есть мерилом художнической зрелости, совершенства форм, вершиной творческого поиска.
Так вот, я бы, пожалуй, ответила, что Янковский мог бы сыграть Гамлета, потому что ведь Гамлета, в сущности, играют все очень по-разному – молодым, но не очень, скептиком и романтиком, идеалистом и циником, безмерно верящим и безмерно изверившимся. Не знаю, только ли эта роль предоставляет актеру такую гамму взаимоисключающих нюансов. Но вот если взять Гамлета за точку отсчета сложности и противоречивости, то Янковский смог бы ее сыграть, а вернее, думается мне, он сыграл своего Гамлета – не удивляйтесь – в бароне Мюнхаузене. В том только смысле, что показал, с одной стороны, полную творческую раскованность в подходе к классике, с другой же – такую же полную меру ее понимания и взаимопонимания в ней. Если уж такую, совершенно непознанную и, казалось бы, неподходящую роль он смог сыграть, то – почему бы и не Гамлета?
Нет, это только поначалу нам может показаться, что Мюнхаузен – стихия бесконечного юмора и полной вольности в интерпретации классики. Свобода и полная раскованность поведения актера в рамках экранизации, его безграничное чувство юмора – да, сначала мы замечаем их. И только после, уже исходя из более поздних, зрелых, драматических работ Янковского мы прозреваем и другое – мысль о суверенности каждой человеческой личности, о балансе ее потенции и ее осуществлений. Быть может, странно прозвучит такая идея в отношении озорного Мюнхаузена, но и Захаров и Янковский предлагают нам заглянуть несколько дальше и глубже его шутливых эскапад. И тогда мы услышим не только юмор, но и грустную иронию, а ирония всегда шире и глубже юмора, это уже позиция, и такая позиция, пусть не у самого Мюнхаузена, но у тех, кто его истолковывал на этот раз, безусловно, есть. Грустная ирония Мюнхаузена будет у актера расти от роли к роли, обретая неожиданные драматические краски, углубляясь и наполняясь драматическим, зрелым содержанием в последних по времени работах Янковского.
Роль, предложенная ему в фильме «Мы, нижеподписавшиеся», была первой отчетливо отрицательной – пусть мне извинят такую старомодность. Такого отчетливого циника и приспособленца я сыграл впервые. Впрочем, Янковский совсем не спешит к нам со своими разоблачениями на блюдечке. Напротив, его ловкий деятель областного масштаба (я предполагаю, что читателю хорошо известна фабула пьесы и фильма), некий Геннадий Михайлович Семенов, поначалу предстает перед нами как миляга парень, каким вообще только может быть дорожный попутчик. Задумайтесь вообще, это не лишнее, отчего многие люди кажутся нам такими в поездке, самолете, – так вот актер представляет нам здесь свою версию этой загадки природы. Актер, повторяю, предлагает нам версию полной дорожной раскованности, когда нет ни кабинета наверху, ни кабинет внизу, когда не нужно ничего из себя «строить», никакие «ужимки и прыжки» не потребны и почему бы так задарма не стать ну прямо-таки своим в доску, каким он выглядит.
Здесь своего рода физиологический очерк.
Вот такой молодой еще мужик, севши в поезд, конечно же, в первую очередь «возьмет долю» и не будет здесь скупиться, найдет себе приятелей по выпивке (не будем ее называть пьянкой, он отнюдь не выпивоха), а потом, наговорившись вдосталь с людьми, от которых ни он не зависит, ни они от него тоже, разумеется, поищет себе приятную соседку, знакомство с которой его ни к чему не обяжет. А здесь повезло: нашелся этот Ленечка Шиндин, который сразу предложил и то и другое (если помните, устроил фиктивный день рождения тут же, в купе, собственной жены Аллы, которую выдал за сослуживицу…).
Все есть, полная гамма нюансов – от легкого, приятного захмеления к полной, глухой «отключке», когда он режет лимон на шатком столике, несколько раз безнадежно съезжая ножом с гладкой поверхности. Потом – дорожный сон и, наконец, это железное пробуждение, когда он понимает, что снова на орбите, на службе у своего невидимого хозяина, и опять есть этот тоже невидимый нам кабинет наверху и кабинет внизу, с этим Ленечкой Шиндиным, которого надо вот сейчас, мгновенно, отчетливо и сразу поставить на место. Что он и делает, когда заявляет ему твердо: «Не подпишу. У тебя свой хозяин, у меня свой. Пусть они договорятся».
Часто задаешься вопросом: в чем же своеобразие Янковского, в чем секрет его своеобычности? Привычно пытаюсь делить на школы, на ранги, это в искусстве, с одной стороны, дело безнадежное, с другой же – при всем при том весьма распространенное. Ну, скажем, к чему больше склоняется дарование Янковского – к театру представления или к театру переживания? Пресловутое «быть самим собой», за которое мы все так ратовали еще совсем недавно, сегодня, кажется, благополучно спущено в архивы кинодискуссий. Быть самим собой – у Габена – это одно… «Я», обогащенное опытом жизни, опытом бесконечно разнообразных ролей, – это одно, «я» как писк вновь народившегося в кинематографе ребенка – совсем другое. Но как много, как много этих «я» рождается и гаснет на наших экранах! И признаться, Олег Янковский действительно поначалу казался еще одним таким народившимся «я» – благодарная фактура, непринужденная манера игры, как это много и как мало, в общем, даже для наших ста пятидесяти фильмов в год! К счастью, кажется, он вовремя сумел осознать эти очень простые и очень сложные истины.
Один знакомый сказал о нем: удивительно, при всей его предельной органичности и естественности он всегда в некоей отстраненности. И вот здесь мне вдруг показалось – слово найдено. Именно отстраненность, термин модный, затасканный, но в данном случае очень точно выражающий суть дела. Быть может, в такой отстраненности и есть особая концепция современности актера?
У Янковского есть взгляд со стороны – очень драгоценное и редкое для актера качество. Да притом, что он играет в школе М. Захарова, более склонной к смене масок, к лицедейству, чем к традиционной русской манере игры, он явно выделяется в этой школе, оставаясь предельно в образе, всегда чуть-чуть в стороне от него. Попробуем рассмотреть с этой точки зрения хотя бы две последние работы Янковского – «Влюблен по собственному желанию» Сергея Микаэляна и «Полеты во сне и наяву» Романа Балояна. Кстати, сам актер, кажется, считает роль в «Полетах…» своей самой большой удачей.
Впрочем, сначала хотелось бы вспомнить еще одну роль, в которой видится предтеча Сережи, героя «Полетов…», – роль сейчас несколько подзабытую, но важную в контексте нынешних поисков актера. Это герой фильма Миндадзе и Абдрашитова «Поворот», молодой преуспевающий ученый, имеющий все положенные знаки современного благосостояния, который на пороге докторской степени попадает в моральный цейтнот – сшибая машиной на дороге случайную старушку, вынужден переосмысливать всю свою прежнюю и будущую жизнь. Миндадзе и Абдрашитов, надо сказать, последовательно ведут в фильмах тему своего поколения – тридцати, а теперь, пожалуй, уже и сорокалетних, ведут ее, подчеркиваю, строго и нелицеприятно. Янковский, снимавшийся уже в первой их картине, «Слово для защиты», не сразу сумел взять в этом монологе нужную ноту – вернее, попросту ему не повезло с первой его ролью, не очень удачно написанной (мы имеем в виду Руслана, жениха героини-адвокатши). Зато уже во второй ленте, «Поворот», стало ясно, что авторы обрели в лице Янковского полного своего единомышленника в заявленном ими разговоре. Тема фильма, его сюжетный стержень, замечу вам, не нов, известен еще со времен «Смерти велосипедиста» Бардема, однако же все это любопытно спроецировано на нашу действительность, на железный прагматизм нынешних тридцатилетних, который дает вдруг такую серьезную трещину. Значит, наш герой не так уж «забронзовел» в своем стремительном процветании, значит, есть еще надежда, что очнется он от этого восхождения вверх по лестнице, ведущей вниз.
Сережа из «Полетов во сне и наяву» мог бы быть продолжением Олега: тому за тридцать, этому в тот день, единственный, когда начинается и кончается фильм, исполнилось сорок. Представьте себе такую ситуацию: ведь в конце «Поворота» герой хочет бросить все – новую жену, новую квартиру, новую диссертацию – и уехать куда-нибудь, куда глаза глядят. И вот он уехал – в фильм «Полеты во сне и наяву». Маленький городок, впрочем, живописный, со следами русской архаики. И какое-то затерянное КБ, неизвестно что проектирующее. И здесь работает наш Сережа – заметьте, в сорок лет его все еще зовут Сережа, хотя давно пора бы звать Сергей Николаевич.
Сережа талантлив – и мы легко в это верим. Почему же так непоправимо разломала его жизнь? Или и в самом деле устал он от того бессмысленного в нравственном, духовном смысле восхождения, которое совершал его герой еще в «Повороте»? Да, мы смело угадываем – Янковский, как актер в высшей степени современный, широко предоставляет нам возможность домысливания – его прошлое, его былые успехи и горькую оскомину от возможной карьеры. Все это есть. Но отставши от чего-то, что было и не принесло радости, ни к чему другому он не пристал, и здесь драма героя, человека сильного критического потенциала, но лишенная позитивной энергии.
И если вспомнить здесь о драгоценном качестве актерской дистанции, умении стоять чуть в стороне от героя, то в этом фильме Янковский на высоте. Здесь – в жанре психологической драмы, а в фильме «Влюблен по собственному желанию» он с блеском демонстрирует ту же самую отстраненность в труднейшем жанре притчи.
Фильм неожиданен для всех – для режиссера, для Янковского, для Глушенко, для всех, одним словом. В этой работе едва ли не больше всего проявилась черта отстраненности в актерском даровании Янковского, без этой черты, без этой особенности он вообще не смог бы сыграть такую роль. Потому что его Игорь – не просто определенный человеческий характер, он еще и знак своеобразного ребуса, кроссворда в той нравственной раскладке, какую представляет из себя новая лента С. Микаэляна. Перед нами своего рода шахматная доска, по которой режиссер и сценарист двигают фигуры то туда, то сюда, то вперед, то назад, – нет, это не значит, что перед нами схема, отнюдь, но действительно перед нами некая игра. А ведь Игорь, хотя мы и видим его сегодня в неубранной, пустой квартире, вчера еще – человек, объездивший полмира, известный спортсмен, запрограммировавший себя на долгую, интересную жизнь, которая вдруг так рано рухнула в полускотское существование. И вот из этой-то пропасти он должен вытащить себя буквально за уши. И себя и другого человека заодно, эту Веру – «синий чулок», которая тоже почему-то поставила на себе крест. Какой же он все-таки, Игорь? Янковский сумел привычной своей особой легкой иронией снять с этой притчи о перевоспитании всякий налет назидательности, но все равно остаться как бы чуть в стороне: не думайте, мол, что все было на самом деле, нет, просто так придумалось авторам…
Хотелось бы теперь вернуться к тому, с чего начала, к поездке в Саратов и к вопросу «Что будет через десять лет?». И вот прошло не десять, а двенадцать. Что-то совпало, что-то нет. Тогда Янковский предпочел не заглядывать так далеко, и его можно было понять, ведь путь его только начинался, а актеры – народ суеверный. Театр он действительно не бросил, но кинематограф оказался к нему куда благосклонней, чем он надеялся. Я все-таки возьму на себя смелость сказать, что, несмотря на удачу, в спектакле «Синие кони на красной траве» и других Янковский представляется плоть от плоти типично экранного художника. Были здесь у него роли самые разные (скажем, после интересного эскиза в «Премии» возникла явно неудавшаяся работа в «Обратной связи»), но без этого нельзя. Однако же случается иногда такое, и не самому актеру здесь решать – кино решило за него. Кино выбрало Янковского.
Не знаю, как так получилось, быть может, тому виной особая мера чутья к современности, какая есть в актере, но Янковский – прежде всего актер кино. И сегодня можно с полной уверенностью ему оглянуться в прошлое, потому что все, что он обещал, на что в то время лишь робко надеялся, все это вернуло ему – с лихвой – жестокое и прекрасное Кино.
Валентина ИВАНОВА.
Литературно-художественный и общественно-политический журнал Центрального Комитета ВЛКСМ «Смена», №10, /май/ 1983, с. 24-25.