Не люблю баню. Не могу париться долго. Всё вот это — сидеть на полкЕ, сначала совершенно не реагируя на высокую температуру, а потом, бурным потоком, словно открылись шлюзы, истекать пОтом — мне непонятно.
Всё время пробую, но в чём смысл этого священнодействия не улавливаю.
Я так редко там бываю, что для меня баня, скорее машина времени. Особое место, соединяющее времена.
Самые первые воспоминания — мы с бабулей. Ей уже под восемьдесят, но энергии хоть отбавляй. Мне лет одиннадцать, бабулины прибаутки помогают справляться с жаром:
— Кости распаришь — всё тело поправишь!
Бабуля плещет водой на камни, пар настолько горяч, кажется, вот-вот и задохнусь. Спрыгиваю на скамейку.
— Подымайся, плесну немного! — нисколько не устав, с задором и бодростью в голосе, парильщик со стажем выливает мне на голову таз с прохладной водой. Дух перехватывает, но правда, становится чуть легче.
— Айда наверх! Баня любую болезнь из тела гонит! — шлёпает несколько раз пониже спины разлапистым духмяным берёзовым веником. Я терплю. Здоровье моё не из лучших. Лечусь. Бабушкиными словами и компанией, влажным воздухом, выкашливая застарелости, „спасибо“ ларингиту, прицепившемуся с младенчества.
Лежу на полкЕ, ловлю воздух, как при панической атаке. От раскаленных взмахов веника нечем дышать. Сердце бьется во всём теле. Долго не выдерживаю. Спускаюсь опять на скамейку, быстро моюсь и ополаскиваюсь. Выскакиваю первая.
Жду бабуленьку. Лежу на диване в предбаннике. Постепенно становится легче. Нагретое тело отдаёт тепло через ситцевую пижамку. Глаза моргают всё реже. Не буду спать, дождусь бабушку.
Мы на ягодной полянке. Я, ошалев от обилия клубники, сажусь прямо на траву. Три в рот, одну в ведёрко. Бабуля оббегает все соседние пригорки. Ничего-то ей не мешает, ни калоши, ни ноги, которые всё время „тоскуют“, ни июльское пекло.
Я заваливаюсь в это разнотравье, мне везде щекотно. По лбу, вискам стекают капельки пота. Надо мной голубое-голубое небо, без единого облачка. Ни небо, а сплошная радость.
— Вставай, моя хорошая! — слышу, почти засыпая. Бабуля ставит рядом со мной ведро, там больше половины, вдыхаю одуряющий клубничный аромат; в холщовой сумке на плече — ковыль, щётки делать для побелки.
Тёплая шершавая бабулина рука касается моего лба.
— А я уже успела за ягодой с тобой сходить и во сне заснуть! Баб, а к чему ягоду во сне собирать? — соскакивая, хохочу и обнимаю мою Дюймовочку.
— А ты её ела? Сладкая хоть была?
— Да, бабуль, ела.
— Хороший сон! Всё, что задумала — сбудется.
Баба в новом байковом халате, большом не по размеру, румяная, будто помолодевшая, не такая, конечно, как на той фотографии на стене, где она с дедом. Там такая пышнотелая женщина, видно, что и рост приличный.
Я её такой и не знала. Когда она так уменьшилась? Сколько же лет прошло? Маленькая, сухонькая фигурка, а энергии, как у заводной игрушки, не то что у меня.
— С легким паром, бабуленька! Ложись! — укладываю её, а сама ставлю темно-зелёный металлический чайник на газовую печку. Проверяю заварник, ещё полный.
Распиваем с ней чай с душицей, смородиновым листом и мятой.
— Ох, и хорош чай! Дюже запашистый. Как собирали-то с тобой, помнишь? А зимой будет ещё шибче запах.
Ещё тёпленькие каральки и пирожки, особое удовольствие, в этот раз с бояркой.
— Ты у меня скоро совсем болеть перестанешь, я у Николы милостивого о тебе завсегда прошу.
Бабули давно нет. У Николая Чудотворца я теперь прошу за всех нас.
Сегодня ходит в баню с бабушкой, моей мамой — младшая дочь. Обеим по душе парилка и веники. Мама в восторге, сама деревенская. Я пока росла, так и не приобщилась. Чуть задержусь в жаре, сердце набирает обороты и не отпускает долго. Дочка, как и бабушка, кряхтит от удовольствия, практикует несколько заходов и выходов. Красные, распаренные, раскинутся в предбаннике на креслах, пьют травяной чай. Моя душа ликует, любуюсь моими банщицами.
На летней кухне ждут пирожки с яйцом и зелёным луком и любимые каральки. Как всегда гадаю, идти в баню или нет.
Я, в общем-то, не люблю баню, но с ней у меня связаны только тёплые воспоминания.