Кто-то помнит свой первый бой от и до, для кого-то это мозаика из событий, от самых значимых до самых ничтожных, одни на всю жизнь запоминают своего первого убитого врага, а другие малоношенные сапоги, снятые с убитого товарища. Изложенные ниже воспоминания Зигмунда Шлезингера,1848 г.р., о бое с индейцами на Бичер-Айленд, больше напоминают второй вариант.
Еврейский юноша, эмигрировавший в США из Австрийской империи в возрасте 17 лет, был одним из «пятидесяти первоклассных выносливых пограничников», которых майор (бревет-полковник) Форсайт собрал в августе 1868 года для выполнения опасной миссии по поиску враждебных индейцев, терроризирующих пограничные селения Канзаса и Колорадо. Как известно, поиски закончились тем, что Форсайта и его команду окружили на безымянном песчаном островке посреди реки Арикари-Форк около 1000 воинов шайеннов, арапахо и сиу, и продержали в осаде 5 дней, прежде чем отчаялись уничтожить бледнолицых.
Почти через сорок лет, после того боя, Шлезингер поделился в личном письме своими воспоминаниями с историком и журналистом Сайрусом Бреди, который и опубликовал их в своей книге 1904 г. “Индейские бои и сражения: Солдат и Сиу”.
Бой на Бичер-Айленд глазами еврейского юноши
В течение нескольких дней мы двигались вдоль индейской тропы, настолько широкой, что она напоминала дорогу, накатанную фургонами. Ветераны войн с индейцами из нашей команды сказали, что мы, должно быть, следуем за большой индейской деревней с крупным табуном лошадей. Очевидно, индейцы знали, что мы наступаем им на пятки, т.к. в спешке бросали походную утварь, шесты для палаток и всякую подобную мелочевку. Среди всего прочего нам попадались остатки недавно разделанных антилоп, свежие кости с ломтями мяса и т.д и хотя наши пайки подошли к концу, за исключением кофе и скольких-то фунтов «свиного брюха» [бекона - прим. Ф.Д.З.], мы не рисковали подъедать за индейцами.
В ночь на 16 сентября, перед утренней атакой индейцев, разведчик по фамилии Калвер, убитый на следующий день, указал нескольким из нас на холмы, где индейцы, словно сигналами, размахивали факелами. Я знал, что скоро «будет дело», но, так как являлся новичком, чувствовал себя точно на иголках, и с тревогой ожидал чего-то необычного и опасного.
Первое, что я сейчас вспоминаю, это как меня перед самым рассветом разбудил заполошный крик "Индейцы!", такой громкий и грозный, что, я мгновенно вскочил на ноги, хотел куда-то бежать, что-то делать, но не знал, что именно, так как вокруг еще было достаточно темно. Я никогда не забуду тот тревожный вопль. Вскоре я заметил суматоху среди наших лошадей и мулов. Это около дюжины индейцев пытались угнать наших верховых и вьючных животных. В предрассветном сумраке я разглядел вдали очертания белой лошади, и по шуму понял, что индейцы гонят перед собой часть нашего табуна. Позже, при свете дня, на соседнем холме мы различили несколько наших пони, которых захватили индейцы.
Перед самой атакой мы переправились на остров с северного берега реки, и привязали как могли наших лошадей и вьючных мулов к кустам. Днем один мул с не полным вьюком на спине отвязался и бродил неподалеку от моей стрелковой ямы. Из его боков торчало несколько стрел, да и в остальном он вел себя так, как будто скоро издохнет. Животное металось и выло, поэтому мы вместе с Джимом Лейном, моим соседом, решили его добить. После выстрела мул упал и лежал между мной и Джимом, послужив нам, как запасом провианта, так и бруствером.
Лично моя лошадь была надежно привязана к кустам, и чуть позже в тот же день я видел, как она бьется в смертельной агонии и пытается сорваться с привязи. Ее застрели индейцы, как и всех прочих наших лошадей и мулов. Во время осады моя бедная лошадка не раз кормила меня своим мясом, даже, когда оно стало подванивать. В таких условиях выбор был не велик – либо дохлая конина либо дохлый мул - и то, и другое было отвратительно.
Когда наступил рассвет вторника, 17 сентября 1868 года, мы увидели, как наши дозорные скачут к лагерю со всевозможной скоростью, на которую были способны их скакуны, и возбужденно кричат: «Индейцы! Индейцы!» Когда я посмотрел на запад вверх по долине, передо мной открылось грандиозное, дикое зрелище - такое, какое мало кому из смертных довелось увидеть и выжить, чтобы о нем рассказать.
Сотни индейцев в полном боевом снаряжении, верхом на своих великолепных боевых пони, сплошной массой мчались прямо на нас. Одни неслись галопом в одну сторону, другие - в другую, их копья были украшены разноцветными лентами, а фантастические индейские костюмы придавали всему зрелищу жутковатое очарование. Примерно в это время, немногочисленные счастливчики, у которых была возможность сварить кофе, готовились переправиться на остров.
Признаться, честно, я до дури напугался. Мне хотелось куда-то бежать, но все пути к спасению были отрезаны. Куда ни глянь, я не видел ничего, кроме опасности, и от всего этого меня колотило еще сильнее. Ноги сами собой отнесли меня поближе к полковнику Форсайту, словно птенца под материнское крыло, когда он увидит в небе ястреба. Во время такого накала страстей некоторые вещи ярко запечатлеваются в памяти, а другие совершенно забываются. Я отчетливо помню, как от страха инстинктивно держался рядом с полковником. Меня успокаивало его удивительное самообладание и хладнокровие.
Он призывал всех двигаться поживее, советовался с лейтенантом Бичером и проводником Шарпом Гровером, давал указания здесь, советы там, пока большая часть команды не перешла на остров, а затем переправился сам и стал расставлять людей, указывая им, где занять различные позиции. Тем временем индейцы подходили все ближе.
Я был как раз позади полковника, когда первый залп противника, казалось, пролетел прямо над нашими головами. Я услышал, как полковник с усмешкой сказал: "Спасибо", но сразу же после этого приказал всем лечь на землю, а сам, продолжая командовать, оставался на ногах, и ходил среди нас, ведя свою лошадь на поводу. Выстрелы стали все гуще, и многие из нас кричали ему, чтобы он тоже ложился. Сколько прошло времени после этого, я не знаю, но я слышал, как полковник закричал, что его подстрелили, и видел, как он схватился за ногу и сел на землю.
Я упал рядом с Лу Маклафлином. Высокие заросли мешали обзору, поэтому я попросил Лу пригнуться пониже, а сам перекатился через него на другую сторону, и стал там возиться с карабином, потому что индейцы подобрались вплотную. Одни вокруг нас кружили, а другие стреляли. Очень скоро я услышал, как Лу сначала зарычал, а потом зачертыхался. Я посмотрел на него и увидел, что он ранен.
Пуля, прилетевшая с той стороны, где я только что лежал, прошла аккурат над прицелом его ружья и вонзилась в грудь. Он пытался рассказал мне, как его подстрелили, но мне было не до него, потому что впереди было много работы. Чуть позже, после отражения атаки, я взглянул на Лу и с изумлением увидел, как он, постанывая от боли, рвет руками траву и копает песок. На мой вопрос, все ли с ним хорошо, он ответил, что все нормально, и посоветовал мне заняться тем же самым - вырыть себе яму, которая хоть как-то меня убережет.
Я точно не помню, но сейчас мне кажется, что именно я предложил полковнику Форсайту эту идею, и с этого момента все начали руками или чем попало копать землю, отталкивая ее под себя ногами и каблуками, и вскоре некоторые из нас вырыли достаточно глубокие ямы, чтобы, по крайней мере, защитить корпус
Казалось, мы потеряли счет времени. Я услышал, как кто-то спросил: "Который час?". Ему ответили: "Три часа". А я-то думал, что сейчас около десяти утра. Весь день мы ничего не ели и не пили, и, как ни странно, есть мне не хотелось, может быть, поэтому мне казалось, что еще утро. По рядам прошло известие, что лейтенант Бичер и разведчики Уилсон и Калвер убиты, что полковник Форсайт ранен повторно, а доктору Мурсу серьёзно досталось в голову, а также получили ранение еще несколько человек, чьих имен я сейчас не вспомню.
Весь день шел упорный бой. После заката солнца индейцы отступили, и тогда природа начала брать свое. Я ужасно проголодался, а на всех нас не приходилось и крошки хлеба. Я вспомнил, что в седельной сумке моей убитой лошади все еще лежит несколько диких слив, сорванных накануне. Я выбрался из своей ямы и на коленях пополз к тому месту, где, как я знал, лежала моя несчастная лошадь. Пробираясь в темноте, я нащупал что-то холодное и, присмотревшись, обнаружил, что это рука мертвого Уилсона. Это было ужасное ощущение. Дрожь пробежала по телу, но я все же добрался до лошади и, пошарив в сумках, нашел сливы. Там же я обнаружил кусок старого бекона толщиной с два пальца, который я решил приберечь на крайний случай, а когда, наконец, пришла подмога, этот завалявшийся кусок свиного сала все еще был у меня на руках.
Возвращаясь к своей яме, я прополз мимо углубления, где лежал и жалобно стонал раненый доктор Мурс. Я положил ему в рот сливу, а на следующее утро увидел, что она так и осталась лежать у него между зубами. Он умер в ночь на 19-е. Благодаря полковнику Форсайту и его разговорам, все наши раненые не потеряли присутствие духа. Постороннему человеку и в голову бы не пришло, что перед ним лежит беспомощный “инвалид”. Мы собирались вокруг полковника в его яме и вели беседы, не как люди, оказавшиеся в отчаянном положении, а как добрые соседи, разговаривающие об общем деле.
Полковник Форсайт был самой подходящей кандидатурой, чтобы командовать такой разношерстной компанией, как наша. Он как самый распоследний рядовой, сам ухаживал за своей лошадью на стоянках, и я много раз был свидетелем, как он лично собирал сухие бизоньи лепешки для кухонного костра. Он был нашим командиром, но он был и нашим другом, поэтому мы уважали его, следовали за ним и слушались его.
Кажется, на пятый день, когда индейцы начали снимать осаду, мы стали прогуливаться и осматривать окрестности. Примерно в пятнадцати-двадцати футах от моей ямы наши люди обнаружили троих мертвых индейцев и стали звать остальных, чтобы посмотреть на это зрелище. Очевидно, товарищи убитых пытались, но не смогли вынести их с поля боя, чем и объяснялись упорные бои на этом направлении. Когда я туда пришел, с индейцев как раз снимали снаряжение, скальпы и т.д. Один из них был убит выстрелом в голову, и все его волосы были в крови. Я взял одну из его косиц и приложил нож к коже над ухом, чтобы снять скальп, но вляпался ладонью в кровь, и с отвращением отбросил волосы.
Старина Джим Лейн увидел мои колебания и, взявшись за косицу, сказал мне: "Мальчик мой, тебя случайно не тошнит?". Затем, введя острие ножа под кожу, он сделал круговой надрез, взялся за вторую косу и одним рывком снял скальп с головы. Я прожил 4 года в Америке, из которых около 3 лет на западе, конечно, жизнь на равнинах, труды и лишения несколько притупили мою чувствительность, но я еще не созрел до такой зверской расправы, пусть даже и над мертвым индейцем.
В дальнейшем нам не досаждал ни один индеец, и мы посвятили все свое время поискам чего-нибудь съестного, кроме той дохлой конины, которую нам приходилось варить вместе с порохом, скорее не для того, чтобы она стала мягкой, а чтобы выгнать из нее вонь разложения.
Мы нашли несколько плодов кактуса и убили койота. Койота мы сожрали целиком, а моя доля составила часть мозга и одно ребро. Кроме этого, всю осаду мы были вынуждены питаться мясом дохлых мулов и лошадей, что не самым лучшим образом сказалось на наших кишках. Однако, несмотря на все это, я не помню ни одного унылого лица в нашей компании.
Однажды утром, на девятый день, как мы застряли на этом острове, я стоял в карауле, клевал носом и мечтал о доме и нормальной еде. Меня как раз охватила такая тоска и так захотелось жрать, когда я услышал, как кто-то кричит, что заметил движение на холме.
Я сразу же стал глядеть на холмы. Вскоре я услышал слова: "Кажется, это борзая доктора Фицджеральда". Кто бы это ни был, мы были рады. Мы бы даже обрадовались, окажись это индейцы, по крайней мере, мы могли бы подстрелить индейского пони ради свежего мяса. Но вскоре стало ясно, что это прибыла долгожданная помощь. Как только я это полностью осознал, то, несмотря на слабость, вскочил на ноги и присоединился к безумному танцу радости, который охватил всех окружающих. Те, кто был на холме, должно быть, увидели нас, потому что с холма к нам спешили всадники, а за ними одна или две санитарные повозки.
Они старались добраться до нас также быстро, как мы до них, и когда я бежал вверх по склону холма, то заметил солдата на белой лошади, скачущего во весь опор. Он несся мимо меня, но я успел уцепиться за седельную сумку и меня потащило по земле. Я заподозрил, что в сумке должно быть что-нибудь съестное, и понадобилась бы не одна лошадь, чтобы оттащить меня от драгоценной добычи. Солдат остановил лошадь, и, не слезая с седла, помог мне открыть сумку, Я запустил обе руки внутрь и вынул на божий свет два сухаря. Однако, я смог положить себе в рот только один сухарь, потому что вторая рука попала в тиски одного из моих голодных товарищей, который с жадностью запустил свои зубы в галету. Мы ели, плакали, смеялись, и все это одновременно.
Как только выдавалось время, мы предавали наших мертвецов земле. Защитники одной части острова не знали, кто и где похоронен в другой части. Точно также и я не знал, где находятся могилы павших на восточном берегу острова. И вот однажды, прогуливаясь в той стороне, я заметил, что из песка торчит что-то красное и круглое, похожее на наполовину закопанную красную ягоду. Я пнул предмет ногой, но он не сдвинулся с места. Я пнул еще раз, но безрезультатно. Тогда я присмотрелся и обнаружил, что это нос мертвеца. Я позвал на помощь товарищей , и мы зарыли тело как следует.
Смертельно раненых старались устроить как можно лучше. Я сам помогал в одном таком случае лейтенанту Бичеру. Мы сняли с него сапоги, мундир и т.д., и, конечно, все эти вещи остались лежать нетронутыми, когда его похоронили. Я оторвал подметки своих сапог, когда копал стрелковую яму, поэтому, когда пришел отряд спасения, и мы готовились покинуть остров, я надел сапоги лейтенанта. Они были как раз моего размера , и я носил их даже после возвращения в Нью-Йорк, а моя старая изношенная обувка осталась осталась лежать на острове.
На одной из "посиделок" вокруг ямы полковника Форсайта все обсуждали случай с убийством койота и каждый предлагал, как добыть еще больше. Я тоже изложил свой план, и был немедленно высмеян, после чего я удалился в собственную яму, которая находилась достаточно близко от позиции полковника, чтобы я мог слышать каждое произнесенное слово.
Один из участников беседы начал говорить обо мне нелицеприятные вещи, но полковник заставил его замолчать, сказав, что я всего лишь мальчик, не привыкший к подобным вещам, и что в сложившихся обстоятельствах я справляюсь лучше, чем некоторые из старших. Полковник Форсайт не в курсе, что я очень благодарен ему за доброту к этому чудаковатому "мальчику", которого он выделил среди компании малознакомых людей, и все еще надеюсь, что когда-нибудь у меня будет возможность выразить свою признательность лично. Конец отрывка.
Заключение
В выпуске журнала “Army and Navy Magazine” от 26 августа 1893 г. появилась статья генерала Джеймса Б. Фрая "Остров смерти", посвященная бою у острова Бичер-Айленд. В статье было приведено следующее стихотворение:
Присоединяйтесь к чтению увлекательных историй эпохи Фронтира и Дикого Запада на ЯДе, в Телеграме и ВКонтакте.