Ночь. Шёл страшный ливень. В деревянном старом доме на отшибе любили заходить все кому не лень. Хозяин дома очень гостеприимный пьяница. Но несмотря на свою непреодолимую тягу к спиртному в доме он как мог, поддерживал порядок. Всегда был рад своим друзьям и знакомым, которых у него было столько, что он даже не запоминал их всех.
В доме по вечерам неизменно топилась печь и велись пьяные разговоры. Иногда всё кончалось дракой, той самой когда одного бедолагу забивают пятеро одуревших от спирта мужиков не имевшие представления за что вообще они бьют бедолагу.
Основная масса посетителей дома был народ без определённого рода занятий. Иногда кто-то из них даже был официально трудоустроен, но обычно не долго. Чаще все перебивались случайными заработками, мелкими кражами или сезонным доходом.
Среди шума и табачного дыма в глубоком кресле засыпая сидел потухший человек. Он то вступал в беседу, то вновь засыпал после очередной рюмки палёного пойла. Он напивался до состояния, когда встать самостоятельно на ноги категорически невозможно. Он пропивал себя насквозь как учёный проводивший над собой эксперимент. Его никто и никогда не видел трезвым. Здесь пили все, но так как он пил, не пил никто.
В центре комнаты стоял большой прямоугольный деревянный стол. Его жуткий тёмно зелёный болотный цвет был создан для грязных пьянчуг, перевёрнутых тарелок, въевшегося запаха спирта и горьких слёз.
За столом сидело четверо мужиков. Почти ещё трезвые они были готовы провести за этим столом всю ночь слушая пересуды друг друга, выкуривая огромное количество сигарет и временами прислушиваться к неутихающему грому за окном.
Дождь шёл второю неделю, тропы к этому дому давно размыты ливнем и любимые постояльцы этого дома были вынуждены добираться до крыльца босиком держа обувь в одной руке, а сумки с алкоголем и продуктами в другой руке. В любое время и любую погоду вся пьянь округа собиралась в давно забытом Богом доме и прожигала там остатки своей никчёмной жизни.
Василий Петрович Глухов всё так же тонул в засаленном глубоком кресле стряхивая сигаретный пепел со своего серого пиджака. Казалось короткий сон отрезвил его. Его впавшие глаза стали чище и спокойнее.
- Василий, проснулся что ли? Давай с нами, наливай, присаживайся. - То ли прохрипел, то ли прокричал один из сидевших за большим столом напоминавший болотистое пятно в центре угрюмой комнаты, в которой царил дым, спирт и кучка мужиков забывших обо всём.
- А если я не хочу пить? - Спросил Глухов.
-А что ты ещё будешь делать? Пить! Водки у нас полно! Хе-хе... Пока ты спал, мы поспорили, что один из нас найдёт нормальную работу. Устроится куда-нибудь на завод или менеджером каким-то. Ну знаешь, всякие бывают менеджеры. Или на лесопильную фабрику например, да так, чтобы всё легально, с трудовой книжкой, выходными, отпуском, тринадцатой зарплатой может быть даже и всё такое.
- Зачем?
- Зачем спорили или тринадцатая зарплата?
- Зачем мне эта информация? - Глухов вытянулся в кресле и спичкой подкурил вторую сигарету. - Чтобы что? Вы не будете работать никогда, вы не способны на это.
-А вот и нет. - Мужик с красным лицом и мелкой сосудистой паутиной на щёках протестующе замахал руками. - Вот кто первый в этом месяце наладит свою жизнь тот и победил. Я вот например брошу пить и пойду в электрики. Устроюсь на завод, верну бывшую, хоть она и разжирела, как свинья, но зато готовить умеет. Детей своих увижу, которых не видел несколько лет.
- Короче станешь частью одного целого, — рассмеялся Глухов. - Будешь водить детей в зоопарк, таскаться со своей бабой по этажам торгового центра, платить налоги, а по воскресениям ходить в церковь.
-А что, плохо разве? Да у вас всех тут кишка тонка для такого! - Мужик с красным лицом хлопнул по тяжеленному столу своей мясистой ладонью. -А я смогу. Вы только и можете, что завидовать!
- Да ничему я не завидую, — сказал Глухов. - Это твоё дело. Мне больше нравится пить, курить и смотреть на вас идиотов.
-А как же нормальная жизнь? - Спросил второй компаньон. - Так можно всю жизнь мимо себя пропустить. Ты уже это сделал и тебе не жаль?
Глухов грустно улыбнулся, налил палёного пойла, проглотил одним движением и тупо уставился перед собой.
По окнам стучал сильный дождь. Слышны были беседы на кухне, там что-то тихо обсуждали, играли в карты и мешали угли в большой печи.
- Может быть и пропустил. Пол жизни из тюрьмы мне не вернуть... Но надо ли мне такая жизнь? Я привык к тюремной баланде, баракам, карцеру, лишениях и тихому спокойствию одиночной камеры. Но самое главное я привык к бесценному отношению людей друг к другу, к порядку, строгости, справедливости и честности. Я привык в тюрьме за столько лет, что слова имеют ни только смысл, но и цену. Половину своей жизни за стенами неволи я боялся врать чувствуя что это низко, а самое главное, что важнее даже жизни это твоя честь. Ох, честь ты должен пронести не обронив ни разу, потерять за неё здоровье, а может даже и свою жизнь. Состряпают сотрудники на скорую руку рапорт о твоём самоубийстве или несчастном случае и всё, гуляй Вася...
Бывает что подзовут к себе в кабинет да так прижмут шантажируя твоим достоинством, что жалеешь о том, что вообще родился. Говорят, предай одних, подставь других, получишь место завхоза, безопасное место от других арестантов в случае раскрытия твоих доносов и наговоров. А мы в свою очередь походатайствуем за вас Васлий Петрович об условно-досрочном освобождении… Засиделись вы в наших стенах, который десяток неба вольного не видали, пора бы уже как птенцу из гнезда выбираться на вольные хлеба. А я представьте вместо всех этих прелестей предпочитаю жестокое избиение, лужу крови и штрафной изолятор полностью отрезанный от общения. И вот сидишь ты на холодном полу в одиночестве и смотришь как медленно стекает с тебя кровь. Никто не знает о твоей боли, о твоём гордом молчаливом страдании. Только ты и твоя совесть, которая у меня есть. Вот у меня нет дома, нет семьи, нет машины и банковского счёта, а совесть и честь есть. И для меня они гораздо важнее всего на свете, важнее даже моей жизни, которой я не дорожу.
Дорожить своей жизнью удел моральных уродов и трусов. Я предпочитаю быть нищим, но честным, справедливым и порядочным человеком. Я предпочту сдохнуть с голоду, чем стану унижаться пред каким-то начальником. Я не имел никогда трудовой книжки и не собираюсь её заводить и рабом горбатится на какого-то руководителя.
- Это в прошлом. Теперь ты здесь, пьёшь с нами, у тебя всё хорошо, почему бы не начать жить нормально? - Мужик с красным лицом подпёр свою круглую толстую голову и щурясь от дыма всматривался в Василия Петровича Глухова.
- Что значит нормально? Я и так живу нормально, только разве что бедно. Но бедность не порок, в отличие от всего остального, например жажды наживы. Теперь когда я освободился из тюрьмы, я понимаю, что все эти двадцать лет отдыхал от вас. Отдыхал от этого современного мира, в котором я, увы, не находу себе места. Потому я хочу пить... В тюрьме я хотел читать книги и прочёл их бесчисленное количество.
Долгое время я хотел избавиться от этих гадких стен, что меня сдерживали и вырваться на свободу, стать частью прекрасной вольной жизни, но тогда я ещё не знал, что будет с этой свободной современной жизнью через двадцать лет. Ведь я был тогда ещё совсем молод. Я остался там, в мире двадцатилетней давности. Выходя на свободу я и не знал, что теперь адамы спокойно обливают друг друга грязью, родители стучат на детей, а дети убивают друг друга ради какой-то там квартиры. Адамы лгут друг другу на каждом углу полностью позабыв о том, что враньё всегда считалось не достойным занятием, а особенно враньё близким тебе людям. Но сейчас это кругом! Вот как!
Это общество, частью которого я должен стать выйдя на свободу больше не ставит своей целью быть хорошими правильными людьми, делать добро и сохранять свою честь незапятнанной. Зачем? ! Это утратило свою цену и даже стало предметом насмешки. Материальные блага теперь превыше доброго отношения друг к другу. У адамов теперь на первом месте не духовные ценности и понятия морали, а карьера, комфорт, удовольствие и разные там материальные цацки, которыми они выпендриваются. Думаю я не поддержу ваш спор и точно кому-то из вас проиграю. Так как я не хочу и не могу быть частью этого общества. И честно сказать, я немного скучаю по тюрьме, которая хочешь не хочешь, а заставит тебя быть человеком.
-И что теперь остаток своей жизни собираешься пить? - Стали перекликаться четверо мужиков за столом.
- Да, буду пить. Мне так легче. Я хотел на свободу, но той свободы, что я ещё застал уже давно нет как нет и моих стариков, храни их Господь.
- Василий, а давно ты стал таким моралистом? - Из другой комнаты вышел хозяин дома. - Аж, тошнит от твоих проповедей. Думаешь одел пиджак, так сразу стал хорошим человеком что ли? Ты сам то что хорошего сделал в своей жизни, кроме как пристрелил двоих и оставил подыхать на улице? Отлопатил двадцать лет и вот сам Иисус Христос во плоти. Не забывайся, Василий, кто ты. Ты всего лишь убийца и алкаш.
- Зачем ты так, Андрей? Ты ведь ничего не знаешь, — сказал Глухов.
- Как же не знаю... Ни дня не работал, играл в карты, пил и спал с проститутками, прикончил двоих, сел в тюрьму.
- Вам ли меня упрекать в том, что я не работал? Я не работал, потому что не раб. И да, я прикончил тех двух. Расстрелял их в упор. И я не бросил их умирать в грязи, они уже были мертвы, так как я не оставил им шанса выжить. Я не просто их убил, я их уничтожил.
- Василий, я рад вам всем всегда. Приходите в любое время. Вы знаете я одинок и всегда люблю выпить и никому из вас не откажу, но зачем эти разговоры о жизни? Я сам не святой, вот и пью потому что не святой. - Хозяин дома упёрся в большой стол, плеснул самогонку в стакан и разом проглотил не закусывая.
- Те двое, что я застрелил, — начал Глухов, - были похитители детей, которых покрывали сотрудники и отмазывал ловкий адвокат на протяжении трёх лет. На их руках множество загубленных судеб и никто с этим ничего не мог поделать. Я видел несчастных родителей, что хоронили детей и ничего не могли доказать. Но все знали что это они. Некоторые пострадавшие были моими друзьями, рядом с которыми я стоял, когда они рыдали провожая свою дочь в последний путь. Я скорбел вместе с ними, но закон не вынес справедливости в отношении их и даже более того не стремился их осудить. Их покрывали влиятельные друзья во власти, а тем временем эти подонки крали детей и ломали их жизни. Потому я взял исполнение этой справедливости на себя ценою своей свободы. Я отдал лучшие свои годы тюрьме лишь бы наказать тех, кого не наказал сам Бог. Это было важнее моей свободы и жизни. А сейчас спустя двадцать лет люди изменились. Слишком изнежены комфортом и безопасностью. Не способны страдать за правду и справедливость. Одним словом слащавые приспособленцы, к которым я испытываю плохо скрываемое презрение. Потому и пью, мне так легче жить. И частью этого общества быть отказываюсь. А бы предпочёл умереть, а лучше вообще не родиться.
- Вот как... - Тихо сказал хозяин дома, выдыхая густой дым под потолок.