История гусарства в лицах

17 марта 1918 года князь Владимир Палей вернулся из Петрограда в Царское Село крайне взволнованным: его, сына великого князя Павла Александровича, вызывали на «беседу» в петроградскую ЧК. Дома, едва ли не с порога, 21-летний поручик рассказал матери, княгине Ольге Палей, об унизительном для него разговоре: комиссар Урицкий предложил Владимиру в обмен на свободу отречься от своего отца и от Романовых. Князь Палей, родной внук императора Александра II, был кровно связан с царской семьей, но официально к ней не принадлежал. Урицкий намекал Владимиру, что это его шанс спастись- достаточно было лишь проявить лояльность к новой власти. Юноша ответил презрительным молчанием, сквозь табачный дым глядя в упор на комиссара. Тем самым Владимир, фактически, подписал себе приговор: наравне с другими царственными родственниками, для которых он прежде был «чужаком», князю предстояла ссылка. Княгиня Палей была в ужасе от предстоящей разлуки с сыном. Тяжело на душе было и у Владимира. Он покидал любимую семью, не зная, сможет ли вернуться. Последние дни перед отъездом князь провел в кругу близких. С начала 1918 года его родители, с разрешения владельцев, заняли дачу великого князя Бориса Владимировича: отапливать собственный дворец в Царском Селе им было уже не по карману. После прощального обеда с Владимиром домашние еще долго сидели, обнявшись, впятером, разбитые, несчастные. Мать, отец, Наталья и Ирина- две младшие сестры Володи с трудом сдерживали слезы. Великий князь Павел Александрович по-отечески сердечно наставлял сына, упоминая о присяге государю, которую нельзя нарушать даже, если царь отрёкся. На вокзале Ольга Валериановна непрестанно крестила и целовала сына, а потом поезд увёз её Володю в неизвестность. Без молодого князя дом в Царском Селе сразу стал тихим и пустым. Замолк рояль, на котором Владимир часто играл сёстрам; без дела лежал мольберт и кисти князя, листы так и не изданного 3его сборника его стихов. Проводив сына, родители терзались дурными предчувствиями. Как писала княгиня Палей: «Муж обнял меня, и зарыдали мы вместе, оплакивая наше дитя, дар Божий, связующее нас звено, оплот счастливой и верной любви…». Правда, этот союз был вопиющим нарушением правил, принятых в царской фамилии. Младший сын императора Александра II в 1893 году без памяти влюбился в офицерскую жену Ольгу Пистолькорс (Карнович). К этому времени Павел Александрович уже три годы был вдовцом, а брак Ольги Валериановны превратился в пустую формальность. Госпожа Пистолькорс не имела ни титула, ни блистательной родословной, однако, слыла заметной фигурой в аристократических кругах. Её в шутку называли «мама Лёля». В гостях у остроумной, очаровательной женщины охотно бывал даже цесаревич Николай, но великого князя Павла в её обществе замечали куда чаще. «Разве ты поедешь на именины мамы Лёли?! Честно, это уж слишком!»- писал писал Павлу старший брат, великий князь Сергей Александрович. Ни пересуды света, ни давление семьи не заставили Павла Александровича оставить возлюбленную. 28 декабря 1896 года у пары родился сын, красивый голубоглазый мальчик, которого нарекли Владимиром. Подрастающий малыш как-то раз представился: «Бодя!». Это имя сделалось его семейным прозвищем. Только по закону маленький Володя считался сыном генерала Пистолькорса и не имел права даже на отчество человека, которого радостно встречал с криком: «Папа!». Великий князь поставил фотографию 3-летнего Боди на стол в своем рабочем кабинете. Это сразу заметили законные дети Павла Александровича Дмитрий и Мария. На их вопрос о том, кто же этот мальчик на портрете , отец ничего не ответил. Дмитрий и Мария подозревали неладное и строили догадки, перешептываясь в комнатах огромного дворца. Великий князь Павел, обычно мягкий и деликатный, насмерть стоял за свою вторую семью. Он уговаривал императора позволить развод супругам Пистолькорс. Уступив этим настойчивым просьбам, царь расторг брак «мамы Лели». Николай II верил в благоразумие дяди, а главное- его обещанию не вступать в брак с разведённой женщиной, что для представителя правящей династии было невозможным мезальянсом. Вскоре Павел Александрович отбыл за границу. В итальянском городе Ливорно он тайно обвенчался с Ольгой. Ради мадам Пистолькорс великий князь нарушил данное царю слово. В России супруги оставили своих детей от первых браков. В новом доме, под Парижем, центром их забот стал шестилетний Бодя. Мальчик простодушно радовался, что отныне его Папа и Мама вместе и всегда рядом с ним. Узаконив союз с любимой, Павел Александрович навлек на себя страшный гнев государя. Николай II лишил дядю содержания, дворца, чинов и запретил приезжать в Россию. Во Франции особняк Павла и Ольги утопал в садах. Владимир рос в атмосфере утонченной культуры и безоблачного счастья. Родители замечали, как Бодя не по годам развит и талантлив- он играючи учился читать, рисовать и музицировать. Павел и Ольга не загоняли сына в строгие рамки-его баловали и многое позволяли. Привыкший к восхищению родителей, Владимир не стеснялся перебивать старших и вмешивался в разговоры именитых гостей. Никто точно не знал, как именно титуловать жену и сына великого князя, не признанных Романовыми. Чтобы сгладить эту затянувшуюся неловкость, в 1904 году баварский принц-регент Луитпольд даровал Ольге и её потомству от морганатического брака титул графов Гогенфельзен. Во Франции у Павла и Ольги родились еще две дочери. Маленькие сестры Владимира Ирина и Наталья считали за честь, если брат удостаивал их вниманием. Девочки, затаив дыхание, слушали, как он читает им книги. По его прихоти, они часами репетировали пьесы, сочиненные Бодей. Старшая сестра Владимира, великая княгиня Мария Павловна вспоминала: «Я считала его назойливым, жеманным и самодовольным, но позднее я поняла, что по своему умственному развитию он опережает сверстников и чувствует себя неуютно в их обществе». Отец желал, чтобы сын продолжил династическую традицию и стал военным. К этому времени великий князь мало-помалу добился прощения государя. Владимира определили учиться в Пажеский корпус. Царская семья игнорировала графа Владимира Гогенфельзена. Его родители и сестры были далеко, в Париже. Юноша, воспитанный в изысканной и непринужденной домашней обстановке, оказался один на один с незнакомым ему миром. Владимир не чувствовал в себе военного призвания. К тому же, он едва говорил по-русски. Дисциплина и грубость казарменной жизни казались ему невыносимыми. Иные сокурсники не упускали случая уколоть графа Гогенфельзена: их раздражало его необычное положение. Владимиру дозволялось жить у воспитателя, которого пажи прозвали лейб-нянькой. У графа не было карманных денег- он не участвовал в веселых кутежах. Первые экзамены и вовсе обернулись для юноши катастрофой: на глазах товарищей растерявшегося Владимира еле вытянул на приличную отметку сам начальник Пажеского корпуса. Подбодрить Бодю приезжал великий князь Дмитрий Павлович. Он катал единокровного брата на автомобиле, приглашал к себе на чай. Дмитрий заметил, что Володя переменился в лучшую сторону- братья прекрасно поладили друг с другом. Но их тетушка, вдова великого князя Сергея Александровича Елизавета Федоровна, по-прежнему холодно относилась к графине Гогенфельзен и её детям. Однажды она сухо заметила Дмитрию, что Владимир не принадлежит к их семье. Между тем, кузен императора Николая II постепенно освоился в Пажеском корпусе. Вместе с отметками улучшились и отношения с товарищами. Русский язык уже казался графу привычнее французского. Именно на французском 13-летний Бодя когда-то начал писать стихи. Оттачивать это мастерство повзрослевший юноша продолжил по-русски: «Люблю лампады свет неясный Пред темным ликом божества. В нем, словно шепот ежечасный, Твердит смиренные слова. Как будто кто-то, невзирая На то, чем жив и грешен я, Всегда стоит у двери Рая И молит Бога за меня.» В канун 300-летия Дома Романовых граф Владимир Гогенфельзен патрулировал город с ружьем на плече. Во время юбилейных торжеств он стоял среди пажей в оцеплении на Дворцовой площади. Петербургский холод и сырость расшатали его здоровье. К лету 1914 года Владимир уехал лечиться в Крым. Теперь его родители окончательно перебрались в Россию. Их присутствие придавало Боде сил. Из Симеиза он пишет матери нежные письма: сообщает, что гадалка предсказала ему долголетие, «большие дела на бумаге»-юноша надеется, что это стихи-а еще «большую радость в июле». Но в конце июля грянула Первая Мировая война. Владимир то и дело получал известия о гибели своих старших друзей-офицеров. Война сократила время учебы в Пажеском корпусе. В декабре 1914 года граф был произведен из пажей в прапорщики и вступил в Лейб-гвардии гусарский полк. Перед отправкой на фронт Владимир ненадолго приехал в Царское Село. Вместе с матерью он пришел к заутрене в Знаменскую церковь. Кроме них в пустом храме молились две сестры милосердия. «Каково же было наше изумление, когда узнали мы в сестричках императрицу и фрейлину её Вырубову,- вспоминала Ольга Валерановна.- Ее Величество пришла благословить Бодю. Она подарила ему иконку и молитвослов. Этот приход её и дар взволновали нас до глубину души». В действующей армии Владимир служил в конной разведке. Не раз рядом с ним взрывались снаряды. В любой момент граф рисковал угодить в засаду. Однажды, со своим отрядом он едва успел укрыться за стволами деревьев, которые тут же изрешетили пули. В это время родители 18-летнего корнета начали ходатайствовать о пожаловании Ольге Валериановне титула русской княгини. Россия сражалась с Германией, а жена и дети великого князя Павла были баварскими графами. В августе 1915 года царским указом им пожаловали княжеское достоинство и фамилию Палей. За храбрость и отвагу молодой князь Палей получил в награду Аннинское оружие. В промежутках между залпами вражеской артиллерии Владимир, укрывшись в окопе, писал стихи: «Вздыхает паровоз. Там, в стороне, Два воробья заботятся о корме… Фуражкой машет офицер в окне, И кто-то в черном плачет на платформе…» В 1916 году увидел свет первый поэтический сборник Владимира. Все доходы от этого издания князь Палей направил в пользу лазаретов императрицы. Публика тепло встретила стихотворения лейб-гусара. Весьма благосклонно приняли творчество неофициального родственника и в царской семье. Александра Федоровна просила княгиню Палей передавать ей копии всех стихотворений, которые молодой офицер присылал домой. Однако, служба поручика, назначенного в распоряжение своего отца, великого князя Павла Александровича, оборвалась внезапно. Владимир начал кашлять кровью. Он отбыл в отпуск по болезни и на фронт уже не вернулся. Россию захлестнула революция. В великокняжеские дворцы с обысками пришли матросы. Дом князей Палей не стал исключением. Революционеры забирали у офицеров оружие- взяли и коллекцию старинных клинков Павла Александровича. Владимир насилу отвоевал у матросов свою шашку с Аннинским темляком, полученную за храбрость. После переворота 19-летний Владимир вел обстоятельный дневник. 1 ноября 1917 года он записал: « …но что может быть хуже расстрелов, служба церковная в Царском запрещена. Разве это не знамение времени? Разве не ясно, к чему мы идем и чем это кончится? Падением монархий, одна за другой, ограничением прав христиан, всемирной республикой и — несомненно! — всемирной же тиранией…». В эти тревожные дни Владимир еще более сблизился с единокровной сестрой Марией. Они могли говорить часами. Великая княгиня Мария Павловна часто заставала брата за пишущей машинкой. Он почти без перерыва сочинял стихи. Мария заметила: «Изливая такие потоки строф, ты лишаешь себя возможности их шлифовать». На что Володя загадочно ответил: «Когда мне исполнится 21 год, я больше не буду писать. Все, что есть во мне, я должен выразить сейчас- потом будет слишком поздно». Ровно за день до высылки Романовых из Петрограда вышел второй поэтический сборник князя Палея, но из-за политических событий книга осталась незамеченной. В Вятке за каждом шагом ссыльных тщательно следили. Мучаясь от бессонницы, князь Палей записал: «Мысль узника в мольбе уносит высоко- То, что растет кругом -так мрачно и так низко. Родные, близкие- так страшно далеко, А недруги- так жутко близко…» В письмах родителям Владимир ни слова не говорил о своих опасениях. Он строил планы: хотел написать драму в стихах о жизни поручика Михаила Лермонтова и о его гибели на дуэли. По чистой случайности, в доме, который занимали узники, Владимир нашел исключительно редкое издание с биографией поэта. «Как видишь, дорогая Мама, удача меня не покинула! Обещай же не плакать!»-писал князь домой. После того, как пленников перевезли в уральский город Алапаевск, к ним присоединилась великая княгиня Елизавета Федоровна. В ссылке от ее прежней неприязни к Владимиру не осталось и следа. В кругу венценосной родни, где раньше его считали человеком второго сорта, Бодя сделался душой компании. Он умел развлечь и заставить смеяться. 21-летний князь без конца придумывал сценки и сатиры, поражая всех необузданной фантазией и даром слова. Под его обаяние попал даже нелюдимый князь Сергей Михайлович. «Если бы ты только знал, как он мне помогает в работе над драмой о Лермонтове! И всегда у него душа нараспашку!»-писал Владимир отцу. С середины лета 1918 года от Владимира перестали приходить известия. Родители долгое время не подозревали, что произошло с их Бодей. В ночь с 17 на 18 июля охранники приказали узникам собираться в дорогу. Брать с собой вещи запрещалось- можно было увезти только то, что помещалось в карманах. Володя оставил исписанные стихами тетради. С собой он взял самое ценное-письма от папы и мамы. Позже, когда искалеченное тело Владимира Палея поднимут из заброшенной шахты, эти письма найдут у него на груди. В конце лета 1918 года к Ольге Палей неожиданно пожаловал слуга ее сына. Большевики велели лакею уехать из Алапаевска незадолго до расправы над Романовыми. Молодой человек с огромным трудом добрался через охваченную хаосом страну в Царское Село, чтобы передать родителям последнее письмо от Боди: «Всё, что раньше меня интересовало, эти блестящие балеты, эта декадентская живопись, эта новая музыка- все теперь кажется мне пошлым и безвкусным. Я теперь ищу правды, подлинной правды, света и добра». «Когда смолкает шум дневных волнений, Когда снисходит ночи тишина, Люблю застыть на несколько мгновений У темного раскрытого окна… И то, что днем я называл печалью, Навеянной бесплодной суетой- Отходит прочь пред этой звездной далью Пред этой необъятной красотой…»