Статья «Христианство и патриотизм» была написана Львом Толстым вскоре после завершения работы над обширным трактатом «Царство Божие внутри вас» и во многом продолжает его разоблачительный пафос. Непосредственным поводом к написанию текста стали патриотические франко-русские празднества в Кронштадте и Тулоне, устроенные на фоне военного сближения двух стран. В 1893 году русская эскадра прибыла в Тулон, а за 2 года до этого французскую эскадру принимали в Кронштадте. Эти визиты проходили в поддержку военной конвенции, подписанной Россией и Францией. Созданный Франко-русский союз противопоставлял себя Тройственному союзу Германии, Австро-Венгрии и Италии и предшествовал образованию Антанты. Возгонка патриотических настроений в ведущих странах Европы в итоге привела к беспрецедентной бойне на полях Первой мировой войны, о чем и предупреждал Лев Толстой уже тогда – в 1894 году. Услышан он, конечно же, не был.
Толстой знал, что опубликовать такой текст в России не получится, поэтому сразу после завершения работы отправил статью за границу, и весной-летом 1894 года она появилась в зарубежных газетах – на английском, немецком, французском языках. В 1895 году статья увидела свет и на русском языке – она была напечатана в типографии, организованной в Женеве русским революционером М. К. Элпидиным. Естественно, в России статья Толстого была запрещена в любых видах, но русскоязычное издание распространялось в нелегальных гектографических копиях. В 1906 году «Христианство и патриотизм» наряду с другими запрещенными статьями Толстого («Не убий», «Солдатская памятка», «Письмо к либералам», «Письмо к фельдфебелю» и др.) опубликовал в петербургском издательстве «Обновление» Н.Е. Фельтен, который за распространение толстовских сочинений был подвергнут судебному преследованию и в 1909 году приговорен к 6 месяцам заключения.
То, что унижает человеческий ум
Дипломатические визиты в Тулон и Кронштадт сопровождались оружейными салютами, народными гуляниями и праздничными обедами, на которых рекой лилось не только вино, но и лживые, глупые (так характеризует их Толстой) слова о славе и величии России и Франции, о вечной дружбе двух народов, о том, что все это совершается для обеспечения мира в Европе. И «все эти миллионы людей русских и французских вдруг вообразили себе, что они как-то особенно любят друг друга, т. е. все французы всех русских, и все русские всех французов», — иронически замечает Толстой.
Давая подробные описания празднеств, Толстой опирается на многочисленные сообщения русской и французской прессы. Естественно, своему читателю он не просто передает вычитанные из газет подробности событий, но, прежде всего, сообщает удивление перед безумием происходящего. Толстой критически преломляет жанр, который можно было бы назвать «патриотическим репортажем». Он выводит читателя из того эмоционального состояния соучастия, которое вызывается газетным словом. Ставит между читателем и медиа заслон разума и совести. Например, Толстой сатирически воспроизводит и деконструирует дипломатическую риторику, которая обильно обрамляет торжества и тиражируется в газетах:
«Сообщались и речи, произносимые празднующими, но меню было разнообразнее речей. Речи состояли неизменно из одних и тех же слов в различных сочетаниях и перемещениях. Смысл этих слов был всегда один и тот же: мы нежно любим друг друга, мы в восторге, что мы вдруг так нежно полюбили друг друга. Цель наша не война и не revanche и не возвращение отнятых провинций, а цель наша только мир, благодеяние мира, обеспечение мира, спокойствие и мир Европы. Да здравствует русский император и императрица, мы любим их и любим мир. Да здравствует президент республики и его супруга, мы тоже любим их и любим мир. Да здравствует Франция, Россия, их флот и их армия. Мы любим и армию, и мир, и начальника эскадры»[1].
Толстой неслучайно уделяет так много внимания сообщениям прессы. Дело не только в том, что они и его задевают:
«Помню, что я, в рассеянии читая одно из таких описаний торжества приема моряков, вдруг неожиданно почувствовал сообщившееся мне чувство, подобное умилению, даже готовность к слезам, так что должен был сделать усилие, чтобы побороть это чувство»[2], – признается писатель.
Важнее другое: пресса играет огромную роль в выработке и развитии общественного мнения, на котором во многом и держится власть правительства. Именно поэтому первую часть текста Толстой строит на разборе материалов патриотической прессы: он на практике показывает, как работает пропаганда и рассеивает ее вовлекающую силу.
Ближе к концу статьи Толстой уже дает свои тезисы прямо: власть держится на общественном мнении, поэтому, чтобы изменить характер власти, нужно изменить общественное мнение. Конечно, выгодное правительству общественное мнение утверждается системой тотальной пропаганды, которая включает в себя не только прессу, но образовательные и религиозные институты, и поддерживается аппаратом государственного насилия. Но Толстой верит, что в перспективе общество может оказаться сильнее правительства:
«Средства, которыми обладают эти люди, огромны, но так как общественное мнение есть нечто вечно текущее и прибывающее, то все усилия их не могут не быть тщетны: старое старится, молодое растет. Чем дольше будет удержано выражение нового общественного мнения, тем более оно нарастет и тем с большею силою выразится» [3].
И единственный путь борьбы со старым и мертвым – смелость и правда:
«Только бы верили люди, что сила не в силе, а в правде, и смело высказывали бы ее, или хоть только бы не отступали от нее словом и делом: не говорили бы того, чего они не думают, не делали бы того, что они считают нехорошим и глупым» [4].
Патриотизм есть рабство
Главным идеологическим оружием власти Лев Толстой называет патриотизм. В патриотизме, как идее об исключительной любви к своему народу и отечеству, писатель видит один из величайших обманов и считает его причиной самых мерзких и злостных дел, на которые только способен человек. Толстой отдает должное патриотизму в исторической перспективе, говоря, что он «был высшей идеей того времени, когда всякий народ считал возможным и справедливым, для своего блага и могущества, подвергать избиению и грабежу людей другого народа». Но с возникновением христианства ценности патриотизма потеряли смысл, потому что «высшими представителями мудрости человечества начала сознаваться высшая идея братства людей» [5].
Важно понимать, что Толстой не отказывается от естественного чувства любви к родной земле, к людям, с которыми делишь общие заботы и радости, ко всему, что принято называть малой или локальной родиной, и что естественным образом составляет ближайшее окружение человека. Но это чувство и не может питаться ненавистью к чужому, как часто происходит у тех, кто гордо называет себя патриотами. Толстой отрицает патриотизм как идеологию, которую государство поднимает на щит для превращения народа в послушную массу и подавления неугодных. Толстой отрицает патриотизм как болезнь, как идеологический вирус, порабощающий разум и душу человека.
«Патриотизм в самом простом, ясном и несомненном значении своем есть не что иное для правителей, как орудие для достижения властолюбивых и корыстных целей, а для управляемых — отречение от человеческого достоинства, разума, совести и рабское подчинение себя тем, кто во власти. Так он и проповедуется везде, где проповедуется патриотизм. Патриотизм есть рабство» [6], – пишет Толстой.
Естественное чувство любви к месту, в котором живет человек, к людям, которые его окружают, власть извращает и превращает в орудие подчинения. Это делается, чтобы узурпировать право говорить от имени всего общества, выдать за волю народа решения, принимаемые узкой группой властвующей элиты. Проповедуя патриотизм и прикрываясь идеалами заботы о благе родины, власть убеждает людей, что отечество в опасности. Тем самым она добивается повиновения и разжигает ненависть, заставляя свой народ нападать на другие. Так естественное чувство любви к родине становится лишь удобрением для шовинизма, в который вырождается идеология государственного патриотизма, если не находит противодействия со стороны общества. А шовинизм всегда порождает войну.
Толстой отрицает патриотизм как идею, на которой стоит общество и государство, потому, что ясно видит его принципиальную несовместимость с универсальной истиной христианства.
Безумие патриотизма
В статье «Христианство и патриотизм» Толстой не только разоблачает патриотизм как отжившую и вредную идеологию, противоречащую интересам человека и совершенно несовместимую с христианским сознанием. Он рассматривает патриотизм и как социально-психологический феномен. Рассказывая о праздниках в Тулоне и Кронштадте, Толстой описывает патриотизм буквально как психопатическую эпидемию, которая передается от человека к человеку посредством механизма миметического заражения.
«Возбуждение было так велико, что совершались самые необычайные поступки, но никто не замечал их необычайности, а напротив, все одобряли их, восхищались ими и, как будто боясь опоздать, торопились каждый совершить поскорее какой-нибудь такого же рода поступок, чтобы не отстать от прочих» [7], — пишет Толстой.
Болезненная экзальтация пронизывала все слои французского и русского общества и наиболее ярко давала о себе знать во время народных гуляний, когда было задавлено несколько десятков человек, но опьянённая патриотическими чувствами общественность не считала нужным обратить на это внимание. Сообщения о жертвах просто терялись на фоне происходящего в великосветских гостиных и на улицах празднующих городов.
Приводя многочисленные примеры патриотической экзальтации, Толстой напрямую сравнивает все эти случаи с психопатической эпидемией малеванщины, описанной профессором психиатрии Сикорским:
«Сущность этой эпидемии состояла, по словам г-на Сикорского, в том, что некоторые люди этих деревень под влиянием их руководителя, по фамилии Малеванного, вообразили себе, что в скором времени должен наступить конец мира, и, изменив вследствие этого весь свой образ жизни, стали раздавать свое имущество, наряжаться, сладко есть и пить и перестали работать. Профессор нашел положение этих людей ненормальным» [8].
Но вместе со сходством Толстой указывает и на различия, отмечая, что помешательство миллионов людей на патриотизме намного опаснее помешательства пары десятков крестьян, вообразивших скорое наступление конца света:
«Последствия же от эпидемии тулонско-парижской, захватившей людей, обладающих страшной властью, огромными суммами денег, орудиями насилия и распространения своего помешательства, — могут и должны быть ужасны», –
предостерегает Толстой [9], и в этих словах вымышленная эсхатологическая перспектива встречается с реальной.
Патриотизм как миметическое соперничество
Рассматривая идеологему патриотизма и описывая его проявления как массовое помешательство, Толстой также даёт набросок социально-психологического механизма, посредством которого патриотизм выливается в насилие и достигает предела в войне. Для этого он демонстрирует внутреннюю логику, которой движима патриотическая агитация. Так, рассказывая в восьмой главе статьи о своих спорах с французским гостем, доказывающим необходимость союза России и Франции нуждой Франции в восстановлении прежних границ и необходимостью защитить Россию от зловредных замыслов Германии, Толстой тут же приводит неотразимый рациональный аргумент, который наглядно показывает, что логика французского патриота уходит в дурную бесконечность взаимной вражды:
«На доводы его о том, что Франция не может успокоиться до тех пор, пока не вернет отнятых провинций, мы отвечали, что точно так же Пруссия не может успокоиться, пока не отплатила за Йену и что, если revanche французов теперь будет удачная, немцам надо будет опять отплачивать, и так без конца» [10].
Но эти соображения оказываются совершенно недоступны зараженному патриотизмом сознанию. Оно просто неспособно увидеть, что ценность его желаниям придает фигура Другого, а их исполнение чревато взаимоуничтожающей враждой. Попытка утверждения собственной национальной (да и любой иной) идентичности всегда вторична и бесплодна, так как имеет подражательный характер. Патриотизм одного народа наталкивается на патриотизм другого, и эти патриотизмы оказываются абсолютно неотличимы в своей взаимной вражде:
«Чувство это есть, в самом точном определении своем, не что иное, как предпочтение своего государства или народа всякому другому государству и народу, чувство, вполне выражаемое немецкой патриотической песней: «Deutschland, Deutschland über alles», в которую стоит только вместо Deutschland вставить Russland, Frankreich, Italien или N. N., т. е. какое-либо другое государство, и будет самая ясная формула высокого чувства патриотизма» [11], –
иронизирует Толстой, и тут же вскрывает абсурдность патриотических притязаний:
«<…> если каждое государство будет считать себя лучше всех других, то очевидно, что все они будут неправы» [12].
Перечитывая статью «Христианство и патриотизм», невольно вспоминаешь Рене Жирара и его теорию насилия как миметического соперничества. По сути именно в таком ракурсе Толстой и рассматривает патриотизм в своем тексте: как чувство, движимое желанием объекта, ценность которого возникает в свете желания Другого и поддерживается цепью взаимных обид: Франция мечтает восстановить границы, а Германия отомстить за Йену, и так без конца. Толстовский анализ вполне ясно показывает, как патриотическое чувство вырастает из трагедии мимесиса, разворачивающейся в декорациях соперничества с Другим. Оно всегда подогревается угрозами, национальными оскорблениями, туманными представлениями о национальной гордости и чести, соображениями геополитики и прочими коллективными фантазмами. И именно так изображает патриотизм Толстой: он тесно связывает его с войной и представляет как главную ее причину и двигатель. Патриотизм – одна из форм и стадий противостояния народов, которая в своем устремлении к крайности находит завершение в войне. Патриотизм возникает и существует как подготовка к войне, как часть механизма взаимного насилия, которым отравлена человеческая природа.
Обнаруживая в патриотизме механику сползания обществ в военное противостояние, Толстой справедливо приписывает патриотизму дохристианский, языческий характер и отмечает несовместимость патриотической идеологии с христианским сознанием. И в этом он тоже оказывается близок Рене Жирару, утверждающему, что только христианство в полной мере разоблачает механизм миметического соперничества и дает надежду на спасение. Чтобы преодолеть насилие, необходимо избавиться от власти принципа «око за око». И Толстой, и Жирар видят выход, прежде всего, в христианстве, которое полагает предел логике взаимного уничтожения. Из христианского сознания вытекает и чрезвычайно важная для Толстого идея непротивления злу насилием (что неравно отказу от борьбы со злом [13]), и принципиальный отказ от национальной идентичности как онтологической основы существования. «Нет ни эллина, ни иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, Скифа, раба, свободного, но все и во всем Христос» [14], – осознание тождества всех людей во Христе открывает дорогу к освобождению от миметической власти желания получить то, что есть у другого или занять его место.
Можно посетовать, что в статье «Христианство и патриотизм» Толстой чересчур оптимистичен: он считает, что христианство настолько просочилось в жизнь современных ему западных обществ, что «люди, самые грубые и глупые, не могут уже не видеть теперь совершенной несовместимости патриотизма с теми нравственными правилами, которыми они живут». [15] История последних ста с лишним лет показывает, что патриотизм до сих пор остается одной из самых распространенных форм ложного сознания. Но это лишь подчеркивает, насколько прав был Толстой в своем видении фундаментальной проблемы человеческого существования. Для Толстого альтернатива проста: или путь, данный Христом, или патриотизм, война всех против всех и постоянная угроза взаимного уничтожения. Жирар говорит о том же, подчеркивая, что чем более явна открытая христианством истина о насилии, тем сильнее насилие противится этой истине. Правда, в современном мире формы устремления к крайности приобретают ещё более ужасающий характер: настолько, что даже война теряет свои территориальные, временные и юридические границы, отбрасывая конвенциональность и вырождаясь в непредсказуемые акты насилия. Но спасение наш современник Рене Жирар видит там же, где и Толстой – в утверждении христианской истины и возвращении разума к божественному началу.
Возможно, Толстой недооценил силу охватившего человечество безумия, в итоге вылившегося в две мировые войны и бесчисленное количество войн поменьше, многие из которых идут прямо сейчас. Но чем сильнее Толстой ошибается в оценке возможностей изживания патриотизма и войны как одной из крайних форм насилия, тем лучше видно то единственное средство, на которое он указывает как на спасение. В заключительной главе своей статьи Толстой прямо ссылается на Христа как на образец, цитируя данный им завет обретения подлинного мира:
«Мир оставляю вам, мир мой даю вам: да не смущается сердце ваше и да не устрашается», — сказал Христос. И мир этот действительно уже есть среди нас, и от нас зависит приобрести его» [16].
Рецепция Толстым христианства – сложная тема, исследования которой имеют давнюю традицию и полны противоречий. Я не буду останавливаться на ней подробно, но важно подчеркнуть очевидное: отказываясь от мистической стороны христианства, отрицая его чудеса, Толстой в то же время выдвигает на первый план фигуру Христа как учителя жизни и бескомпромиссно отстаивает необходимость буквального следования данным им заповедям. Например, критикует архиереев, которые утверждают, что убийство разрешено на войне и при казнях преступников, и тем самым извращают заповедь «Не убий» [17]. Хотя Толстой сомневается в богочеловеческой природе Христа и чуде Воскресения, он в то же время проповедует подражание Христу, который являет собой примиряющий образец.
К концепции «подражания Христу» приходит и Жирар: в книге «Завершить Клаузевица» он прямо говорит о практике подражания Христу как единственном способе избавления от миметического соперничества:
«Подражать Христу, поддерживая должную дистанцию с другим – это и есть выход из миметической спирали: не подражать самому и не давать подражать себе» [18].
Таким образом, Толстой, как и Жирар, сообщает религиозной концепции «подражания Христу» дополнительные социальные и антропологические смыслы, выводя ее за узко-конфессиональные рамки и делая актуальной в применении к катастрофам сегодняшнего дня [19].
Учение Толстого в свете кафолической идеи
Толстой не ищет простых рецептов коллективного спасения и прямо не отстаивает социально-политические идеи, которые могли бы изменить состояние общества. Он, например, не верит, что возможно создать механизмы дипломатического регулирования, которые могли бы положить конец всем войнам [20]. А обращаясь к внутриполитическим событиям, не устает указывать на тождественность революционеров правительству, отмечая дурной миметизм их противостояния: «Они делают совершенно то же, что и вы, и по тем же побудительным причинам», – пишет Толстой в статье «Не могу молчать!» И в действиях правительства, и в действиях революционеров он обнаруживает одно и то же «губительное заблуждение в том, что одни люди могут знать ту форму жизни, которая свойственна в будущем всем людям, и что эту форму можно установить насилием». Публицистика Толстого обладает тем удивительным свойством, что, несмотря на всю жесткость и бескомпромиссность к господствующему строю, являет собой попытку примирения, объединения, судорожного схватывания словом расползающейся ткани социальной жизни.
Отказываясь встать во имя светлого будущего под знамена того или иного социально-политического движения, Толстой делает это в пользу перспективы общечеловеческого единства. При этом он считает, что буквально от каждого конкретного человека зависит судьба мира, ведь истина уже явлена: это заповеди Христа. Он делает ставку на изменение индивидуального сознания в свете практики следования за Христом, что в перспективе может повлечь и глубокую перестройку взаимоотношений между людьми. Именно поэтому Толстой, например, так активно выступает против воинской повинности: если каждый откажется брать в руки оружие, а этого прямо требует христианская вера, то война будет невозможна. Если каждый, кто уже вышел из-под власти гипноза государственной пропаганды, не будет молча принимать ложь патриотизма, то тот потеряет силу и общественное мнение изменится. Спасение мира от катастрофы — дело рук каждого, и на этом пути нет ни плана, ни гарантий, но только воля к преображению.
Жирар не менее критичен по отношению к существующим социальным и политическим институтам: они не способны остановить насилие и захлестнувшее мир устремление к крайности. После того, как христианство разоблачило коллективное жертвоприношение, раскрыв невиновность жертвы, архаические социальные механизмы выхода из дурной бесконечности миметического соперничества перестали работать. Спасение мира возможно только через полноценное принятие Откровения и настоящее утверждение христианской этики, которая противопоставляет множеству частных правд политического, социального, национального, религиозного характера универсальную истину о тождестве всех людей во Христе.
Но говоря об этом изнутри апокалиптической перспективы, Жирар имеет в виду не только индивидуальное усилие. В отличие от Толстого, для Жирара практика «подражания Христу» неотделима от церковной традиции. Будучи католиком, он видит в фигуре папы римского пример здорового мимесиса – основанного на подражании Христу и лишенного соперничества. И именно через папу это лишенное соперничества отождествление, утверждаемое католичеством, вписывается в исторический процесс – как война христианства с империей, олицетворяющей принцип насилия. [21] В ведущейся войне истины с насилием надежду на спасение от торжества последнего Жирар во многом связывает именно с папством и Католической церковью, которая несет в себе полноту вселенской идеи.
Толстой находит в церковной традиции пример исторического поражения христианства, которое он пытается обновить, очистив от всего лишнего и явив миру истинное учение Христа – доступное и понятное каждому. В отместку ортодоксальное православие склонно видеть в толстовском учении едва ли не ересь. Но как только мы выходим за узко-конфессиональные рамки, мы видим, что Толстой пытается на свой лад примирить классическую западную рациональность, глубоко усвоенную им в традиции Просвещения, с понятием Бога и божественного, которые даны в христианском Откровении.
Показательно, что, всегда ставя во главу угла разум, Толстой в то же время не принимает «плоды цивилизации» как однозначное благо. Он отвергает секулярную идею прогресса как бесконечного достижения всё новых и новых успехов – технических, научных, культурных, бытовых. «Увеличение блага людей только от увеличения любви, которая по свойству своему равняет всех людей», – пишет Толстой. [22] В этом отрицании технического прогресса как критерия блага нет ничего консервативного или архаичного. Напротив, здесь писатель опережает свое время: в отличие от многих своих современников он не только видит пользу технологий, но и ясно понимает риски, которые они несут. Более того, Толстой видит, что в своей очарованности техническим прогрессом разум теряет связь с Богом, потому что прогресс не столько способствует увеличению любви и объединению людей, сколько открывает новые пути для взаимной вражды.
Усилия Толстого по прояснению христианского отношения к миру в каком-то смысле оказываются близки тому, что делает Католическая церковь, когда, например, говорит о переосмыслении отношений веры и разума и принимает идею свободы вероисповедания [23]. Упоминая лекцию, прочитанную в Регенсбургском университете папой Бенедиктом XVI [24], Жирар указывает, что папа выступает в защиту расширительной трактовки рациональности, которую католичество предложило миру после Великой французской революции. Эта расширительная трактовка предполагает, что западная рациональность должна принять божественное как неотъемлемую свою часть [25], то есть преодолеть вражду разума с верой. Как считает Жирар, это необходимое условие и для сохранения достижений разума, и для осуществления общечеловеческого единства, которое положит конец войне всех против всех.
На этом пути становится ясно, что хотя проповедь Толстого может быть не всегда совместима с узко-конфессиональным пониманием христианства, она совершенно неотделима от кафолической идеи, которую в статье «Христианство и патриотизм» он выражает как «истину о братстве всех народов и преступности исключительной приверженности к своим народам» и полагает залог ее осуществления в практике подражания Христу. Практика эта, по мысли Толстого, может изменить отношения между людьми и, через механизм изменения общественного мнения, со временем способна изменить и социальное устройство общества, уничтожая причины для сословной, классовой, национальной, религиозной и любой иной розни. Возвращаясь к Жирару, можно добавить, что такая возможность, если и существует, то потому, что подражание Христу – не следование отвлеченной идее и не отстаивание идентичности, но единственный доступный человеку способ прервать цепь взаимного насилия и обрести истину тождества всех людей, которую и являет собой Христос, открывающий возможность христианского отношения друг к другу.
------------------------------------
[1] Л. Н. Толстой, Полное собрание сочинений в 90 томах, академическое юбилейное издание, том 39, Государственное Издательство Художественной Литературы, Москва – 1956 // «Христианство и патриотизм», стр. 31
[2] Там же, стр. 35
[3] Там же, стр. 72
[4] Там же, стр. 74
[5] Л. Н. Толстой, Полное собрание сочинений в 90 томах, академическое юбилейное издание, том 90, Государственное Издательство Художественной Литературы, Москва – 1958 // «Патриотизм и правительство», стр. 428
[6] Л. Н. Толстой, Полное собрание сочинений в 90 томах, академическое юбилейное издание, том 39, Государственное Издательство Художественной Литературы, Москва – 1956 // «Христианство и патриотизм», стр. 64
[7] Там же, стр. 33
[8] Там же, стр. 35
[9] Там же, стр. 37
[10] Там же, стр. 48
[11] Там же, стр. 60
[12] Там же, стр. 60
[13] Как заметил в 1944 году Бердяев, дополняя примечаниями свою статью о Толстом от 1911 года: «Учение Толстого о непротивлении злу насилием – глубже, чем обычно думают. Христиане живут по закону мира, а не по закону Бога, и устраивают свои дела в мире так, как будто бы Бога нет. Против этой двойной бухгалтерии восстал Толстой и требовал исполнения закона Бога» (Источник – «Типы религиозной мысли в России». YMKA-PRESS, Paris, 1989)
[14] Кол. 3, 11
[15] Л. Н. Толстой, Полное собрание сочинений в 90 томах, академическое юбилейное издание, том 39, Государственное Издательство Художественной Литературы, Москва – 1956 // «Христианство и патриотизм», стр. 62
[16] Там же, стр. 79
[17] Л. Н. Толстой, Полное собрание сочинений в 90 томах, академическое юбилейное издание, том 82, Государственное Издательство Художественной Литературы, Москва – 1956 // Письмо М. Ганди, стр. 138
[18] Жирар Рене, «Завершить Клаузевица». Беседы с Бенуа Шантром / Пер. с фр. Алексей Зыгмонт (серия «Философия и богословие»). – М:. Издательство ББИ, 2019. – xvi – 300 с. – с. 192
[19] Подробнее о концепции «подражания Христу» в свете эсхатологических концепций Рене Жирара можно прочитать, например, в статье С.С. Хоружего «Современность и эсхатология: Рене Жирар и парадигма спасения в последний миг», журнал Вопросы философии. 2018. № 6.
[20] См., например, «По поводу конгресса о мире (письмо к шведам)»
[21] Жирар Рене, «Завершить Клаузевица». Беседы с Бенуа Шантром / Пер. с фр. Алексей Зыгмонт (серия «Философия и богословие»). – М:. Издательство ББИ, 2019. – xvi – 300 с. – с. 249
[22] Запись в дневниках Льва Толстого от 14 апреля 1903 г.
[23] Декларацию о свободе вероисповедания, основанной на достоинстве человеческой личности (Dignitatis humanae), принял Второй Ватиканский собор в 1965 г.
[24] Речь о лекции, прочитанной Бенедиктом XVI в Регенсбурге в 2006 году
[25] Жирар Рене, «Завершить Клаузевица». Беседы с Бенуа Шантром / Пер. с фр. Алексей Зыгмонт (серия «Философия и богословие»). – М:. Издательство ББИ, 2019. – xvi – 300 с. – с. 278–281