Рождение ребёнка в семье начинается с криков младенца и продолжается постепенным ростом и развитием малыша и сравнительно медленным освоением родительской речи. Затем, по мере взросления в коллективе необходимость общения с подобными себе усиливает его способность к усвоению разговорного языка. Ещё до поступления детей в общеобразовательные учреждения за ними закрепляется тот или иной язык общения, который чаще всего и становится родным. Но не так обстоит дело с теми детьми, которые увы родились на свет глухими и потеряли слух из-за различных заболеваний ещё в грудном возрасте. Живя так среди людей, они не могли услышать ничего из того, о чём говорилось вокруг: звуки человеческой речи не доходили до них и поэтому они никак не могли научиться человеческому языку; и глухие дети везде неизменно оставались немыми; никто из них никогда не заговорил сам по себе, без помощи другого человека. Своей же всеобщей грамотностью глухонемые обязаны говорящим. А значит ни один человек не способен вообще начать говорить самостоятельно или независимо от другого, как это обычно происходит у него, когда он дышит или кормится. Всё то же самое можно сказать о детях-маугли, попавших в среду обитания с дикими животными, главным образом с волками, и безвозвратно утративших в себе «человеческое». В этом отношении язык никому не даётся «от природы», а только лишь «по установлению». Каким именно образом шло данное установление, ещё предстоит разобраться. А пока что тот доисторический период времени, в котором будет возможно представить себе речь изначальную, имеет смысл тут назвать эпохой вочеловечивания особей на стадии бессловесного развития животных, когда создаются все необходимые к тому эволюционные предпосылки.
Для того чтобы представить себе, как всё начиналось, необходимо понимать, в какой природной среде приходилось выживать первобытному стаду людей во многих уголках земного шара, и как окружающий мир новой реальности запечатлевался в сознании отдельно взятого первобытного человека. Чего невозможно было даже предположить, лишь исходя из той методологии, которая предусматривает происхождение речи на основании сохранившихся письменных источников, и не предполагает его у народов, которые на всём протяжении их национальной истории не имели собственной письменности или она появляется у них достаточно поздно. Появление же человека обыкновенно приписывается к палеолиту четвертичного периода (2.6 млн. л. н.) в кайнозойской эре (66 млн. л. н.) и локально связывается с распространением скрытых археологических следов его пребывания в виде ископаемых костных останков и каменных орудий труда. Существование человека может быть приурочено и к более ранним периодам неогена (23 млн. л. н.) и палеогена (43 млн. л. н.), но уже на стадиях, вплотную приближенных к наименее развитому состоянию его как животного, не исключая меловой период (145 млн. л. н.) мезозойской эры (251.9±0.024 млн. л. н.), когда и отмечается разделение плацентарных млекопитающих по группам, в том числе на приматов. Что касается древнейшей письменности, найденной на территории северобалканской археологической культуры Винча (V-IV тыс. до н. э.), — тэртэрийской пиктографии, то её раннее появление никак не связано с проблемой происхождения языка вообще и членораздельной речи в частности. И то же можно сказать о череде знаков, которые датируются XII-VI тысячелетием до новой эры, зафиксированных на плитах в гротах Каменной Могилы, как сакрального комплекса, расположенного на реке Молочная.
Одной из определяющих предпосылок для возникновения речи как исходной приметы человека является размножение особей данного вида, чтобы по достижении некоторого количественного показателя как точки невозврата развитие речи стало бы необратимым. Навряд ли люди найдут между собой общий язык, если их количество меньше необходимо допустимого значения. Но так как язык не даётся человеку сразу после рождения, а усваивается им в течение жизни, более чем вероятно, что на самых ранних этапах становления речи, так сказать, в зачаточном её состоянии, рядом с особенными людьми гораздо больше было безъязычного человека. Безусловно «эффект сотой обезьяны» в какой-то степени объясняет феноменально быстрое распространение одного усвоенного поведения на всю популяцию при достижении критического числа особей, имеющих необходимый навык, как нельзя лучше подходящий к речевой проблеме. В общем это допускает быстрое распространение по популяции идеи или способности от группы, которая прослышала о новой идее или обладает новой способностью. Исследователи в этом направлении описывали, как относительно медленное распространение практики мытья бататов у младшего поколения обезьян, японских макак, начинается через наблюдение и повторение. Самое интересное в этом, как отмечали исследователи, то что старые обезьяны были невосприимчивы к приобретаемому навыку, и практика мытья бататов, в том числе на соседних островах, стала всеобщей только по мере ухода из жизни старшего поколения. Из других данных выводится, что критический набор особей не должен составлять меньше одного процента от общего количества их в популяциях. И наряду с этой ещё одной эволюционной предпосылкой является развитие мозга и подчинённых ему органов чувств и всё более и более проясняющегося сознания, способностей к отвлечённому мышлению и умозаключению, что оказало обратное действие на язык и трудовую деятельность, давая благоприятную возможность для развития речи и увеличения производительности труда. В целом различные предпосылки привели к тому что от совместной деятельности рук, речевого аппарата, головного и спинного мозга, человек медленно, но неотвратимо развивал уникальную способность выполнять всё более сложные манипуляции, ставить перед собой всё больше новых целей и уделять всё больше внимания решению трудных задач по их достижению. Без этого, как необходимо составляющего человеческой эволюции, невозможно представить, как появлялись в первобытнообщинном строе всё новые и новые слова и понятия и как забывались старые. Закон одного процента действует в любом случае, а в чрезвычайных ситуациях достаточно будет взять корень квадратный, чтобы большинство человеческих особей наконец-то последовали примеру особенных людей. В мифологии позднего времени сохранились воспоминания о героях, которые впервые дали людям исключительную возможность изменить свою жизнь особенно к лучшему. Одним из таких героев для древних греков, например, был титан, защитник людей от произвола богов и в то же время царь скифов, Прометей, давший людям первый огонь (др.-греч. Προμηθεύς, дословно "наперёд мыслящий", "предусмотрительный", чеш. Přemysl, "промышляющий", польс. Przemysł «Премысл»). Другой такой уже легендарной личностью стал Архимед (287-212 г.г. до н. э.), древнегреческий учёный и инженер, труды которого на целое столетие определили основное направление в развитии математики 1550-1650 годов, — в частности его работы предвосхитили математический анализ. В такой же мере и сказочные персонажи, пусть и безымянные, могли бы стать архетипами уникальных в своём роде персон, живших когда-то: «золотых дел мастер», «на все руки мастер». Объяснить явление народных умельцев или культурных самородков, по своей сути интернациональное, оказывается возможно двумя причинами. Первая — это место и время рождения, как аргумент астрологии; и вторая — это обстоятельства посвящения, как аргумент второго рождения. Одной причиной объясняется появление национального гения в мире живых, другой — перерождение национального героя в мире мёртвых и его возвращение в мир живых. Во-первых, это необычные способности или умения, которые гении получают от рождения «под счастливой звездой» или «планидой», как таковой, что называется врождённые. Во-вторых, это узкоспециальные умения, или по другому, благоприобретённые навыки и способности, которые получают герои при смерти, как момент, благоприятный для того чтобы «извеять душу из тела». Надо думать, что обе эти причины, но в особенности вторая, учитывая, насколько враждебной к человеку была окружающая среда на протяжении всей его эволюции, и повлияли на эти навыки и умения, улучив и развив их, также на речевую деятельность и речевое поведение, за которыми условно скрывается та природная сила, что упреждает мысль и даёт новое знание, опережающее своё время.
Древний мир, окружавший человека, не был настолько многочисленным и разнообразным, как в наши дни. Перед его взором всё время вставали одни и те же предметы и явления первозданной природы, отражённый свет от которых первобытное сознание воспринимало как объективность феноменального мира, неизречённого вполне. А субъективность представлений ограничивалась лишь теми ощущениями, которые человек испытывал вследствие контакта пяти органов чувств и весьма агрессивной окружающей среды. Всё пропитание добывалось коллективным трудом и очень примитивными средствами, преследованием добычи и собирательством. Жизнь наивного человека проходила на уровне животных инстинктов ради сохранения самого себя и потомства. Отсутствовали как таковые абстракции и какие бы то не были иллюзии относительно предмета и явления в мире, однообразие свойств которых легло в основу их наименований, передававших на субъективном уровне однородность звучания казалось бы совершенно различным объектам. И по видимому, это случилось благодаря поколениям молодых людей, наиболее восприимчивых к новому и не менее открытых для старого, постепенно заменивших собой молчаливых и старых особей. С развитием личностных отношений и увеличением производительности труда древние представления предков о мире переносились на субъективное восприятие потомков, не утратив сути предметов и явлений. И усложнение исторической и психической деятельности в конечном итоге привело к появлению множества абстрактных понятий, а со временем, и к возникновению вместе с ними бесконечных иллюзий и «лужевых» речей. Экономическая составляющая подвела уже к тому что их потомки, проще говоря, морочили друг другу голову. А политическое влияние окончательно и бесповоротно предало забвению память предков; и в науке были даны названия неизвестным вещам, и без того ещё больше запутав вопрос о значении слов в языке, чей смысл и так уже был никому неведом. Взаимопроникновение языков и великое столпотворение народов только способствовали тому что в языковом самосознании не нашлось места для методологии, с помощью которой можно было бы непредвзято переосмыслить общенациональное достояние.
Начиная с первобытных отношений между субъектом и объектом неизменно присутствует одна единственная мысль, которая привела за собой бесконечное множество других мыслей, течение которых от субъекта к объекту и обратно со временем организует мышление в структуре языка. Эта первоначальная мысль и производные от неё в последствии придают новый смысл словам и наделяют их производные основы дополнительными смыслами, которыми оперирует сознание, дающее названия новым вещам или новые понятия словам. Например, в чём именно выражается смысл слов или синонимов, которые имеют грамматическое значение действия видеть, глядеть, глазеть, лицезреть, очнуться, смотреть? Откуда в политэкономии появляется французское слово sabotage? Или следствием каких исторических событий или психических отклонений становится смысл слов ариец и оборотень? Исследование проблемы основополагающего смысла в структуре языковых знаков национальных языков даст ответы на эти и многие другие вопросы по общему языкознанию. Потому вопрос о том, что же такое «слово», получает вполне определённый ответ, — уже идея, но ещё не знак. Сначала проявляется идея как объективный мыслеобраз о предмете или явлении, и только затем появляется языковой знак как сознательное осмысление объекта в устной, — в виде означающего, или в письменной, — в виде обозначающего, форме. А стало быть изучение того что представляет из себя «слово» в данных условиях оказывается уже собственно не лингвистической, но металингвистической проблемой. И если первая проблема предполагает изучение слова в плане выражения, то вторая предполагает его в плане содержания, которым до этого ещё никто как следовало не занимался, принимая существующие названия вещей за некую данность. И поэтому вплоть до начала третьего тысячелетия сугубо лингвистические проблемы все решались вокруг лишь озвучания или только написания слов и уже на этом основании потом делались попытки их этимологизации и дальнейшей рефлексии по восстановлению общего для всех этимонов характера. Так, металингвистический анализ текста и лексики в грамматическом дискурсе помогает найдти удовлетворяющее всем условиям решение проблемы происхождения слова, а вместе с тем и проблемы возникновения языковой картины мира. Притом что всё время будет стоять один и тот же фундаментальный вопрос о лексико-семантических соответствиях и формальных связях между так называемыми немотивированными словами, и в отсутствие хоть сколько-нибудь положительного ответа на него металингвистическая проблема национальной языковой картины мира так и останется не решённой. Поддержать научный интерес к проблеме становится возможно с помощью метода ассоциативной мотивации по признаку непроизводных основ языковых знаков с последующим внедрением в систему языка по уровням и выявлением элементарной структуры. Ведь в отсутствие надёжного метода перепроверки и воспроизводства фактических данных по прежнему остаётся не решённой проблема истолкования окружающей человека действительности средствами его языка. Игнорирование этой проблемы в своё время привело к возникновению множества противоречивых теорий, гипотез или версий с особенным мнением, всеобщим произволом или умственными спекуляциями. Но поверхностное, а зачастую и тенденциозное отношение к проблеме разных языков, как правило, становится действующим лейтмотивом при возникновении «буржуазных» теорий о расовом превосходстве одних особей над другими.
Нет сомнения, что ныне существующие языки по своим грамматическим характеристикам и по своим лексико-синтаксическим параметрам значительно ближе находятся к соответствующим языкам двухсот-трёхсотлетней давности, а эти последние имеют гораздо большее сходство уже с языками предков, живших ещё до окончания эпохи Средневековья, каждый из которых в свою очередь недалеко отстоит от сопоставимого языка X-XII веков, с которым у ныне существующих языков остаётся намного больше близкородственных связей, чем с тем же языком в какое-либо доисторическое время. Навряд ли возможно чтобы один язык на протяжении столь длительного времени, будучи знаковой системой, не подвергался структурной реорганизации, меняя формат общения и не меняя своей информативной составляющей. Но в таком случае, действительно ли изменилась тогда знаковая система языка, организующая мышление, на уровне аттрактора, или же трансгрессия языка неизбежно привела к энтропии этот организующий систему уровень?
ЧИТАЙТЕ:
ЗАВЕРШЕНИЕ СТАТЬИ
«История проблемы происхождения языка».
НАЧАЛО СТАТЬИ
«История вопроса о происхождении слов».
ПРОДОЛЖЕНИЕ СТАТЬИ
«Постановка вопроса о происхождении слов».