Любительский перевод детективного романа кубинского писателя Леонардо Падура. Книга 2. Vientos de Cuaresma / Ветры Великого Поста (1994)
(Стр. 1, 2, 3, 4, 5...)
------------------------------------------------------------
Рыжий Кандито родился в доме на улице Милагрос в районе Сантос-Суарес, и, хотя ему уже исполнилось 38 лет, он по-прежнему жил там. В последнее время в его квартире стало лучше, так как со смертью соседа освободилась комната, которую ему отдали без каких-либо серьезных юридических осложнений. «Дай бог моему отцу», – приговаривал Кандито.
Его отец пристроил мезонин к единственной жилой комнате за счет высоты фундамента этого фешенебельного дома постройки начала XX века, который обветшал и превратился в многоквартирный жилой дом, что делало помещение похожим на пристройку с двумя комнатами в самой дальней части здания, и наконец-то осуществилась мечта предков – иметь собственную ванную, кухню и столовую внизу. Родители Рыжего Кандито уже умерли, его старший брат отбывал шестой год из восьми лет тюремного заключения за грабеж, а жена Рыжего развелась с ним и забрала двух сыновей. Теперь Кандито наслаждался своим домашним уютом с послушной мулаткой двадцати с небольшим лет, которая помогала ему в его работе: мастерила женские сандалии, на которые был у них постоянный спрос.
Они познакомились, когда Марио Конде поступил в школу Ла Вибора, а Рыжий Кандито в третий раз учился в 11-м классе, и который не имел шансов закончить. В один прекрасный день, когда перед ними захлопнули входную дверь школы за то, что они опоздали на десять минут, Конде угостил сигаретой этого конопатого парня, и у них завязалась дружба, которая длилась уже семнадцать лет, и из которой Конде все еще извлекал максимум пользы: с момента, когда тот защитил его, когда однажды ночью спас школьную провизию от кражи в пионерском лагере, вплоть до тех редких встреч, которые у них были в последнее время, если Конде нуждался в каких-либо советах или информации.
Когда Рыжий Кандито увидел, как он входит, то был удивлен. Конде не навещал его уже несколько месяцев, и, хотя тот был его другом, визит полицейского никогда не был для Кандито радостной вестью. По крайней мере, до тех пор, пока Конде не доказывал ему обратное.
– Конде, черт возьми, – сказал он, выглянув в освещенный коридор и проверив, что там пусто, – И что ты здесь забыл?
Лейтенант протянул ему руку и улыбнулся.
– Приятель, что ты делаешь, чтобы не состариться?
Кандито уступил ему дорогу и указал на один из кованных стульев.
– Внутри я держусь на спирте, а снаружи, слава богу, я крепче палки, – и он крикнул в глубь дома. – Куки, завари нам кофе, Конде пришел.
Кандито поднял руки, как бы прося у судьи немного времени, подошел к небольшому деревянному буфету и извлек свое персональное лекарство для внутренней сохранности: он показал Конде почти полную бутылку крепкого рома, которым собирался утолить жажду полицейского, вызванную неприступным баром Каридад Дельгадо. Он взял два бокала и, поставив на стол, налил ром. Отодвинув в сторону занавеску, отделявшую гостиную от кухни, Куки показала свое личико и улыбнулась.
– Как поживаете, Конде?
– Я вот тут, жду кофе. Впрочем я уже не спешу, – сказал он, принимая стакан, предложенный ему Кандито. Девушка улыбнулась и, не добавив ни слова, спрятала головку за занавеску.
– Эта девочка не слишком молода для тебя?
– Ради неё мне приходится крутиться, чтобы заработать несколько песо, – согласился Кандито и потрогал свой карман.
– До тех пор, пока однажды тебя не поймают.
– Послушай, это законно, дружище. Но, если возникнут проблемы, ты ведь мне поможешь, верно?
Конде улыбнулся и в душе согласился. Он поможет ему. С тех пор, как он работал следователем, Рыжий Кандито помогал ему решать различные проблемы, и они оба знали, что помощь от Конде в случае необходимости вернется сторицей. «В дополнение к старому долгу и многолетней дружбе,» – подумал Конде и с удовольствием отпил большой глоток рома.
– Тихое место тут, не так ли?
– Соседям из первой квартиры дали жилье, и теперь здесь спокойнее, чем в морге. Послушай, какая тишина.
– Так даже лучше.
– Так что у тебя? – спросил Кандито, откидываясь в кресле.
Конде сделал большой глоток рома и закурил сигарету, потому что с ним всегда происходило одно и то же, когда он не мог придумать, как начать разговор с Кандито в его роли информатора. Он понимал, что, несмотря на дружбу, благоразумие и желание оказать услугу старому другу, его просьбы противоречили уличной и строгой этике такого человека, как Рыжий Кандито, родившегося и выросшего в опасном месте, где ценности мачо с самого начала исключали возможность такого рода сотрудничества с полицейским… с любым полицейским. Поэтому он решил начать со стороны.
– Ты знаешь некоего парня по имени Пупи, который живет в здании Банка, у него есть мотоцикл?
Кандито посмотрел в сторону кухонной занавески.
– Вроде нет. Ты же знаешь, что существуют два мира, Конде, мир богатеньких сынков и мир простых людей, таких как я. А богатенькие сынки – это те, у кого есть Лады и мотоциклы.
– Но это всего в нескольких кварталах отсюда.
– Может я и видел его, но имя мне ни о чем не говорит. И не измеряй мир кварталами: там люди живут в достатке, а я должен крутиться каждый день, изобретая где добыть свою долю. И не втягивай меня, улица такого не прощает, дружище. Так во что вляпался этот парень?
– Пока непонятно. Он связан с одним делом, которое мне нужно разгадать. Отвратительное преступление, вдобавок с убийством, – сказал он и допил ром. Кандито снова налил ему, и тогда Конде пошел напролом. – Рыжий, мне нужно знать, распространяют ли в школе Ла Вибора наркотики, особенно марихуану, и кто их приносит.
– В нашей школе?
Конде кивнул, закуривая сигарету.
– И уже кого-то убили?
– Учительницу.
– Жуть... И что там произошло?
– Как я уже сказал… В ночь, когда ее убили, в ее доме выкурили по крайней мере один косячок.
– Но с чего это имеет отношение к школе? Может, эту дрянь принесли откуда-то еще...
– Так, Рыжий, полицейский здесь я, ладно?
– Расслабься, приятель. Возможно школа не имеет к этому никакого отношения.
– Загвоздка в том, что она жила недалеко отсюда, примерно в восьми кварталах, и Пупи был ее парнем, но, похоже, она дала ему от ворот поворот. И если в округе приторговывают травкой, то и до нашей школы могли донести.
Кандито улыбнулся и жестом попросил у Конде сигарету, теперь его руки были увенчаны наперстками, необходимыми для его работы сапожником.
– Конде, ты же знаешь, что в каждом районе есть свои толкачи, и в воздухе тут растет не только трава…
– Отлично, дружище. Узнай у местных, покупает ли дурь кто-нибудь из школы: учительница, ученик, уборщица, кто угодно. И выясни, курит ли травку этот Пупи.
Кандито зажег сигарету и дважды глубоко затянулся. Затем он впился взглядом в Конде и, поглаживая усы, улыбнулся.
– Итак, марихуана в школе Ла Вибора…
– И еще, Кандито, я вот что хотел у тебя спросить… А в наше время это тоже было?
– В школе? Нет, нет. Была парочка засранцев, которые иногда дурачились на вечеринках с клоунами, они набивали себе рот таблетками, а сверху запивали ромом. Помнишь, какие были тогда вечеринки? Там иногда бывала одна сигара на сотню человек. Блондин Эрнесто чем-то подобным занимался в своем районе.
– Эрнестико, ты шутишь? – удивился Конде, вспомнив вкрадчивый голос и умиротворенное лицо Эрнесто. Одни говорили, что он мерзавец, а другие держали пари, что он дважды мерзавец. – Но эта уже давняя история. Сейчас меня другое беспокоит. Ты поможешь мне?
Кандито мгновение смотрел на ее острые руки. «Он не откажет мне», – подумал Конде.
– Ладно, посмотрим, могу ли я тебе помочь… Но ты знаешь, как говорят янки «не называй имен».
Конде улыбнулся со сдержанной нежностью, и удержался, чтобы не сделать шаг вперед.
– Не впутывай меня, приятель. Если расскажут об этом кому-то из школы, то разразится жуткий скандал, тем более с мертвецом в придачу.
Кандито на мгновение задумался. Конде все еще боялся отказа, который он почти готов был принять.
– Однажды меня сожгут из-за тебя, приятель, и от этого меня уже никто не спасет. Когда ты узнаешь про меня, тебе придется отпугивать стервятников от моего тела, – сказал он, и Конде выдохнул. Он выпил еще один глоток рома и задумался над тем, как наилучшим образом скрепить сделку.
– Приятель, у меня есть девушка, которая мне очень нравится… Эта обувь, которую ты шьешь, удобная?
– Мягкая, как персик. Только для тебя за 50 песо. И если у тебя нет монет, тогда я подарю их тебе. Какое размер у твоей девушки?
Конде улыбнулся и покачал головой, он не знал.
– Я не знаю, приятель, какого размера у нее нога, – сказал он и пожал плечами, подумав, что в следующий раз при встрече с этой женщиной, прежде чем посмотреть на ее ягодицы или грудь, он спросит размер ее обуви. Ведь никогда не угадаешь, когда эти данные могут понадобиться.
Самым отдаленным воспоминанием о любви Марио Конде был обязан, как многие, своей воспитательнице в детском саду, девушке бледным лицом и длинными пальцами, которая обдавала его своим дыханием, когда брала его за руки, чтобы положить его пальцы на клавиатуру пианино, а он в это время испытал чувство беспокойной влюбленности с детским отчаянием. С тех пор Конде грезил о своей учительнице, видел её во сне и наяву, и однажды днем он признался дедушке Руфино, что хочет вырасти, чтобы жениться на этой женщине, на что старик ответил: «Я тоже хочу».
Много лет спустя, накануне своей свадьбы, Конде узнал, что эта женщина, о которой он больше никогда не слышал после летних каникул, снова живет по соседству. Он приехала из Нью-Джерси на десять дней, чтобы навестить своих родственников, и он решил навестить ее, потому что, хотя он очень редко вспоминал о ней, на самом деле он никогда не мог ее полностью забыть. И он был рад своему замыслу, потому что даже годы, седина и полнота не смогли развеять безмятежную красоту этой женщины, которой он был обязан своей первой влюбленностью и отдаленным осознанием потребности любить.
Что-то в этой женщине, скорее на уровне интуиции, чем ощущений, испытываемых 5-летним ребенком, которого его дедушка Руфино водил по всем петушиным заборам Гаваны, снова появилось в образе Карины. Это не было чем-то определенным, потому что, кроме томных рук и светлой кожи его учительницы, в памяти полицейского ничего не сохранилось, скорее, это было ощущение умиротворения, похожее на голубую вуаль, которая сотворила чудо сдержанной и в то же время неудержимой чувственности. У него не было выбора, и он влюбился в Карину так же, как и в детстве в ту учительницу, и теперь, наблюдая за домом, где жила Карина, ему казалось, что он мог слышать теплую мелодию саксофона, на котором она играла, сидя на подоконнике, в то время как ночные порывы неутомимого ветра Великого Поста трепали ее волосы. Он же, сидя на полу, ласкал ее ступни и обводил пальцами каждый сустав, каждый гладкий или мягкий уголок ее ног, чтобы своими руками запечатлеть все шаги, которые эта женщина сделала в этом мире, пока окончательно не достигла его сердца. Наверное, у неё пятый размер обуви?
--------------------------------------------------------
– Её убил этот Пупи, я готов побиться об заклад. Он приревновал и поэтому убил ее, но сначала изнасиловал.
– Не говори глупостей, так уже в наши дни никто не делает. Думаю, что это дело рук сумасшедшего, психопата из тех, что избивают, насилуют и душат. Я смотрел такой фильм в прошлую субботу вечером.
– Парни, а вы задумывались, что было бы, если бы эта девушка была не учительницей, а, например, оперной певицей, очень известной конечно же, и вместо того, чтобы быть убитой в своей квартире, ее убили бы посреди спектакля «Мадам Баттерфляй», в театре, полном народа?..
– Шли бы вы куда подальше все трое, – предложи наконец Конде со всей серьёзностью, глядя на улыбающиеся лица своих трех друзей и Хосефины, которая качала головой и смотрела на него, как бы говоря ему: «Они просто шутят так, Конденсито». – Кто сегодня дежурный? Пойду приготовлю нам кофе, а вы помойте посуду, – заключил он и встал в поисках кофеварки.
Тощий Карлос, Кролик и Андрес наблюдали за ним из-за стола, на котором, как остатки ядерной катастрофы, стояли тарелки, блюда, сковородки, бокалы и бутылки с ромом, опустошенными ненасытным алкогольным аппетитом этих четырех всадников Апокалипсиса. Хосефине пришла в голову мысль пригласить в этот вечер Андреса, ставшего ее лечащим врачом с тех пор, как три месяца назад у нее появились новые боли, и, как всегда, она предугадала вероятность случайного прихода Конде, который всегда умирал от голода. А потом появился и Кролик, который принес Тощему несколько книг, и охотно присоединился к более стоящему занятию, как он охарактеризовал эту трапезу, хорошо приправленную ностальгией четырех бывших одноклассников, уже стремительно приближающихся к сорока годам. Но Хосефину ничем было не удивить. «Она непобедима», – подумал Конде, когда увидел, как минуту подержав руки над головой, она улыбнулась, потому что в ней зажёгся огонек кулинарных идей, и она могла утолить голод этих хищников.
– Суп ахиако, – объявила она и поставила на плиту свою кастрюлю, почти наполовину наполненную водой, добавляя голову какой-то рыбы с остекленевшими глазами, два початка нежной, почти белой кукурузы, полфунта желтой маланги, еще половину белой маланги и столько же батата и тыквы, два зеленых банана и столько же других, тающих от спелости, фунт маниоки и еще фунт сладкого картофеля. Затем она выжала лимон, утопила фунт белой массы какой-то рыбы, которую Конде так давно не пробовал, что уже считал ее вымирающей, и добавила еще фунт креветок. – Это также может быть лобстер или краб, – спокойно уточнила Хосефина, как ведьма-колдунья перед котлом жизни, и, наконец, бросила поверх всего этого варева треть стакана масла, луковицу, два зубчика чеснока, крупную дольку перца чили, стакан томатного пюре, и три, нет, лучше четыре чайные ложки соли.
– На днях я прочитала, что это не так остро, как говорят, меньше остроты от полторы порции перца, – и довершила своё творение, благоухающее всеми возможными вкусами, запахами, расцветками и текстурой, четвертью чайной ложки орегано и еще столько же тмина, добавленных в суп почти небрежным жестом. Хосефина улыбалась, когда начала помешивать свое варево. – Это рассчитано на десять человек, но с четырьмя такими, как вы… Так варил мой дедушка, который был моряком и галисийцем, и, по его словам, этот ахиако – самый что ни на есть ахиако, и превосходит французский попурри, итальянский минестроне, чилийскую запеканку, доминиканский санкочо и, конечно же, славянский борщ, которому в этом списке точно не место. В этом соревновании латиноамериканских блюд он не учитывается. Весь секрет заключается в сочетании рыбы с мясом, но обратите внимание, что отсутствует одно, которое всегда добавляется к рыбе: картофель. И знаете, почему?
Четверо друзей, загипнотизированные этим волшебным действием, с открытыми ртами и недоверчивыми взглядами, отрицательно покачали головами.
– Потому что у картофеля жесткая сердцевина, а у других продуктов более благородная.
– Хосе, и откуда, черт возьми, ты все это берешь? – спросил Конде, находясь на грани эмоционального срыва.
– Только тут не будь полицейским и убери посуду, ступай.
Конде, Андрес и Кролик проголосовали за то, чтобы присвоить этому блюду звание лучшего ахиако в мире, но Карлос, который проглотил три столовые ложки, когда остальные только начали выдувать дым из своих тарелок, критически отметил, что в других случаях его мать готовила лучше.
Они выпили кофе, вымыли посуду, и Хосефина решила пойти посмотреть фильм с Педро Инфанте, который показывали в программе «Истории кино», потому что она предпочла фильм про ковбоев спору, который разгорелся между посетителями после первого глотка третьей за вечер бутылки рома.
– Послушай, друг, – сказал Тощий, выпив еще одну порцию спиртного, – Ты действительно думаешь, что марихуана имеет отношение к школе Ла Вибора?
Конде закурил сигарету и, последовав примеру своего друга, выпил.
– Не знаю, Тощий, по правде говоря, но у меня предчувствие. С тех пор как я вернулся в школу, я почувствовал, что это другое место, другой мир, и я уже не могу смотреть на вещи так, как будто это все еще наша школа. Это очень странно – приехать в место, которое ты знал наизусть, и понять, что все уже не так, как ты себе представлял. Я думаю, что мы были более простыми, а эти парни сейчас более глупы или более циничны. Нам нравилось носить длинные волосы и слушать музыку до одурения, и нам столько раз говорили, что на нас лежит историческая миссия, что мы поверили в это, и все понимали, что нужно делать, верно? Сейчас нет ни хиппи, ни придурков вроде него, – и он указал на Кролика, – который дни напролет болтал о том, что собирается стать историком, и прочитал больше книг, чем вся кафедра истории вместе взятая. Ни таких, как он, – и теперь дошла очередь показать на Андреса, – которому взбрело в голову стать врачом, и он теперь врач, хотя он проводил дни, играя в мяч, потому что хотел попасть в Национальную команду. А ты сам, разве ты не тратил кучу времени в погоне за какой-нибудь красоткой, но при этом набрал в среднем 96 баллов?
– Ладно, Конде, – Тощий замахал руками, как тренер, пытающийся остановить гонщика, опасно приближающегося к самоубийственному выходу, – Это правда, но также верно и то, что хиппи уже не существует на Кубе, потому что их депортировали… Не осталось ни одного.
– Мы не были такими разными, Конде, – вмешался Андрес и покачал головой, когда Тощий протянул ему бутылку. – Да, все было по-другому, и я не знаю, были ли мы более романтичными или менее прагматичными, или у нас все шло более круто, но я думаю, что в конце концов жизнь проходит мимо всех нас. И мимо них, и мимо нас.
– Послушайте, как он говорит: «Прагматичные вещи», – и Кролик засмеялся.
– Не валяй дурака, Андрес, ничего мимо нас не прошло и не проходит. Ты поступал так, как тебе вздумается, и если ты не стал бейсболистом, то из-за невезения, – сказал Тощий, который все еще помнил тот день, когда Андрес получил растяжение связок, из-за которого он проиграл свой лучший чемпионат. Это было настоящее поражение команды, потому что из-за травмы у Андреса исчезли все иллюзии насчет того, что у него есть шанс занять место в «Индустриалес» рядом с Капиро и Маркетти.
– Даже не думай. Что, черт возьми, с тобой? Ты меня не обманываешь, Карлос, тебе просто не повезло. И мне, черт возьми, не повезло, потому что я не стал бейсболистом. Теперь я обычный врач в обычной больнице, я женился на женщине, которая тоже одна из нас и работает в отвратительном офисе, где заполняет непонятные бумаги, чтобы их уничтожали в других таких же офисах. И у меня есть двое детей, которые хотят быть врачами так же, как и я, потому что их мать вбила им в голову, что врач – это «кто-то стоящий». Так что не рассказывай мне сказки, Тощий, о жизненных достижениях, потому что я никогда не мог делать то, что мне хотелось, потому что всегда было что-то, что нужно было делать, и кто-то говорил мне, что я должен делать. И я это делал: учился, женился, был хорошим сыном, а теперь стал хорошим отцом... А как насчет глупостей и ошибок, которые нужно совершить в этой в жизни? И я это говорю не из-за выпитого рома. Посмотри на меня, какой я... И не рассказывайте мне сказки, в которые даже вы сами не верите.
Он задумался:
– Не вы ли посчитали меня сумасшедшим, когда я влюбился в Кристину, потому что она была на десять лет старше меня и у нее была куча мужиков, и потому что она совершала безумные поступки и её называли шлюхой, поэтому она была мне не пара? Что вы там говорили? «Адела из нашей школы такая порядочная и добрая девушка»… Вы этого уже не помните? Ну, а я каждый раз вспоминаю, и мне кажется, что я был большим придурком, потому что не сел в машину и не поехал искать Кристину, где бы она ни была. По крайней мере, я бы крупно ошибся хотя бы раз в жизни.
– Слишком много выпито, – сказал после такого Конде. «Этот хуже меня», – подумал он.
Конде, Тощий и Кролик смотрели на Андреса так, как будто эти слова произнес не он: Андрес такой идеальный, умный, уравновешенный, преуспевающий, спокойный, уверенный в себе Андрес, которого, как они всегда считали знают, теперь казался им тем, кого они никогда не знали.
– Ты пьян, – сказал Тощий, словно пытаясь спасти облик своего друга и даже свой собственный.
– Что-то не так в Датском королевстве, – пробормотал Кролик и хлебнул еще глоток рома. Вдруг стакан, ударившись об стол, разорвал тишину, повисшую в гостиной.
– Да, пусть я буду лучше пьян, – улыбнулся Андрес и попросил налить ему еще рома в стакан. – Таким образом, мы все угомонимся, думая, что эта жизнь не так плоха, как говорится в песнях.
– Каких песнях? – выпалил Тощий, пытаясь найти более благоприятные темы для разговора. И только Конде горько улыбнулся.
– Сегодня, когда я выходил из школы, то вспомнил о Дульсите. Помнишь, Тощий, когда она сказала тебе, что уезжает?
Карлос налил еще рома и посмотрел на Конде.
– Не помню, – прошептал он. – Налей еще рома, и не будь занудой.
– А вы, парни, задумывались, что было бы, если бы Андрес не проиграл в той игре и женился на Кристине; и если бы ты, Конде, не пошел работать в полицию, а стал писателем; и если бы ты, Карлос, закончил университет и стал инженером-строителем, а не не поехал в Анголу и, может быть, даже женился бы на Дульсите? Вы когда-нибудь задумывались о том, что ничего нельзя вернуть? Что сделанное уже безвозвратно? Разве вы не задумывались о том, о чем лучше не думать? Не задумывались, что в такой поздний час чертовски сложно купить еще бутылку рома? И теперь у Кристины, должно быть, уже отвисла грудь? Лучше не думать о всякой ерунде… Давай сюда, что осталось в бутылке, давай. И черт вас побери, если еще кто-то об этом только задумается.
--------------------------------------
– Нет, не волнуйтесь, они не кусаются. И у меня нет занятий до полудня, – сказала Дагмар и попыталась улыбнуться, колеблясь между извинениями от такого приветственного лая и обнаженных клыков, и гордостью владелицы таких воспитанных собак. Конде встретил ее на пороге дома, где она бросала вызов ветру, ожидая его, как ждут на горизонте корабль, на котором вернется ее возлюбленный. Две несимпатичные дворняжки, откормленные и жаждущие продемонстрировать свой темперамент, заливались хвастливым лаем, виляя хвостами, после чего их притворная свирепость исчезла.
Она пригласила его войти и указала на диван, в котором Конде утонул без шансов на спасение, как в бездонном болоте. Он чувствовал себя неполноценным и крошечным под высокими сводом потолка этого просторного и темного домика.
– Да, с тех пор как Лисет поступила на работу в школу, она мне импонировала, и я думаю, мы были подругами. По крайней мере, я чувствовала себя ее другом, и все произошедшее очень расстроило меня.
Конде позволил ей перевести дух и в этот момент порадовался, что отправил Маноло поговорить с судебным экспертом. Если бы к тому времени он смог преодолеть свою собачью фобию, сержант устроил бы ей допрос. Пока она молчала, Конде вспомнил, что сегодня пятница. «Наконец-то пятница», – сказал он, открыв глаза тем утром и обнаружив, что чудесным образом в его голове все в порядке и нет болей. За исключением идей.
Когда наконец он завершил плавно сползать и уселся на пружине, как якорь на уцелевшем причале, выдержавшем вес тысяч гостей, Конде даже улыбнулся. Она последовала ему примеру, словно извиняясь за свою приветственную речь, и когда она улыбалась, ей почти удавалось быть красивой женщиной. Дагмар было около тридцати, но она сохранила легкость девочки-подростка, которая еще не расцвела: большой рот и зубы, брови, сросшиеся к переносице, и некоторое несоответствие рук и ног, они были слишком длинные для тощей грудной клетки с плоской груди.
– Что вам известно об интимной жизни Лисет? С кем она встречалась, кто был ее парнем?
– Лейтенант, об этом я мало что знаю. Я замужем, у меня ребенок, и как только я заканчиваю занятия, то спешу сюда. Но она была девушкой, как бы это сказать, современной, Moderna, а не такой сложной женщиной, как, например, я. Как-то я видела ее парня, Пупи, но они поссорились, хотя он продолжал крутиться вокруг нее и часто подвозил её из школы на своем мотоцикле. По правде говоря, он очень красивый юноша. Даже не знаю, что еще… Если подумать, то она почти не рассказывала про себя.
– Она встречалась с мужчиной постарше, примерно лет сорока или около того?
Дагмар перестала улыбаться. Она прикоснулась ко лбу своими длинными пальцами, как будто хотела облегчить внезапную боль или контролировать непредвиденный поток идей.
– Кто вам это сказал?
– Каридад Дельгадо, мать Лиссетт. Она рассказала об этом, но не сказала, кто он такой.
Дагмар снова улыбнулась и посмотрела в дальнюю часть дома. Помимо своей субтильности, которая смущала Конде, он находил странной чрезмерную ответственность, которую излучала заведующая кафедрой.
– Нет, лейтенант, я ничего не знаю об этом человеке. Она никогда не говорила мне о нем. Наверное, не было ничего важного.
– Возможно, Дагмар.… Мне сказали, что у нее были очень хорошие отношения с учениками.
– Это действительно так, – подтвердила учительница, ни на мгновение не задумываясь. Теперь она, казалось, была довольна поворотом разговора. – Она отлично ладила со всеми, и я думаю, что ее очень любили. Она же был так молода.
– И она когда-нибудь рассказывала вам, почему не работала в социальной службе?
– Нет... что-то мне подсказывало, что отчим как-то связан с этим…
– Я так и предполагал. Когда вы в последний раз видели Пупи в школе?
– В понедельник. Накануне…
– Есть что-нибудь еще, что вы считаете важным, и что вы могли бы рассказать мне о Лисет?
Она снова улыбнулась и скрестила ноги.
– Даже не знаю… Лисет была похожа на землетрясение, она все перевернула с ног на голову. Она всегда что-то делала, всегда была готова на всё. И она была амбициозна: каждый день она доказывала, что может намного больше, чем быть просто учителем химии. Но она была не из тех, кто идет по головам. Просто у неё была энергия. Даже не представляю, кто-то хотел причинить ей вред. Это ужасно, такая дикость.
Сумасшедший, психопат, который избивает, насилует и душит. Может Тощий прав? И все было бы проще, если бы она была оперной певицей?
– В этой истории есть кое-что важное, Дагмар, и я хочу, чтобы вы ответили мне честно и без страха. Все, что вы мне скажете, является абсолютно конфиденциальным… В ночь, когда ее убили, в доме Лисет было что-то вроде вечеринки. Была музыка, ром и курили марихуану, – перечислял Конде, позволяя пальцам на своей руке фиксировать каждый аргумент, и он увидел, как глаза учительницы выразили удивление от последнего пункта. – У вас есть какие-нибудь предположения? Лисет сама курила? Вы слышали что-нибудь про марихуану в школе?
– Лейтенант, – сказала она, дав себе долгую минуту на размышление. Она снова провела пальцами по лбу и ни разу не улыбнулась. «Нет, она некрасива», – заключил Конде.
– Это очень серьезно. Но я не могу представить, чтобы Лисет делала что-то подобное, я отказываюсь верить в это, любой может наговорить что угодно. Это ложь, о мертвых всегда хорошо говорят... Вы хотите сказать, что в школе есть марихуана и дети её курят? Послушайте, это абсурд, извините меня, что я говорю так.
– Это я прошу прощения, – признал Конде, начиная изо всех сил пытаться освободиться от зыбучих песков дивана. Когда ему удалось восстановить вертикальность, которая так много значила в эволюции человека, ему пришлось придержать пистолет, который едва держался на поясе брюк. После чего он подумал, что, возможно, Маноло следовало взять с собой, и в честь напарника сказал с той резкостью, которую посчитал наиболее подходящей:
– Спасибо за беседу. Я надеюсь, что вы сможете помочь нам больше. Помните, что убита женщина, ваша подруга, и это самое важное на данный момент. Простите, что я вам это говорю, но это моя работа, и мне почему-то кажется, что вы рассказываете мне не все, что знаете. Послушайте, вот мои телефоны. Если вспомните что-нибудь еще, позвоните мне, Дагмар. Я буду очень благодарен. И не бойтесь.
(Продолжение следует...)
