Любительский перевод детективного романа кубинского писателя Леонардо Падура. Книга 2. Vientos de Cuaresma / Ветры Великого Поста (1994)
(Стр. 1, 2, 3, 4...)
------------------------------------------------------------
В декабре текущего 1989 года Лисет Нуньес Дельгадо исполнилось бы 25 лет. Она родилась в Гаване в 1964 году, когда Конде было девять лет, он еще носил ортопедическую обувь и был в самом расцвете своего детства эдаким уличным драчуном, и ничто не предвещало, что через 15 лет он станет полицейским, которому в будущем придется расследовать смерть этой молодой женщины, родившейся в современной квартире в районе Сантос Суарес. Пару лет назад эта девушка окончила педагогический институт Гаваны по специальности «химик» и, вопреки всему, её не ждало распределение в сельскую школу или богом забытый район страны, а её распределили незамедлительно в среднюю школу в гаванском районе Ла Вибора, в ту самую, где Конде учился с 1972 по 1975 годы, и где он подружился с Тощим Карлосом.
Тот факт, что женщина была учительницей в школе Ла Вибора мог оказаться не в её пользу, потому что почти все, что было связано с этим местом, вызывало у Конде либо добрую ностальгию, либо безапелляционную неприязнь. Он не хотел быть предвзятым, а золотая середина была невозможна.
Отец Лисет умер три года назад, а мать, которая развелась с ним еще в 1970 году, жила в районе Касино Депортиво в доме своего второго мужа, высокопоставленного чиновника из Министерства образования, должность которого сразу же объяснила, почему молодая студентка избежала социальной работы за пределами Гаваны. Её мать в мятежной юности был журналистом-обозревателем, и была более или менее известна в определенных кругах благодаря своим хорошо рассчитанным статьям в духе времени и мировой ситуации, которые она спокойно варьировала от моды и кулинарии до попыток убедить читателей на примерах их повседневной жизни в этической и политической непримиримости общества. Эдакий автор, которая предлагала себя в качестве идеологического примера. Свой образ она дополняла частыми выступлениями на телевидении, где она рассказывала о прическах, макияже и домашнем уюте, «потому что красота и счастье возможны», – как она говорила. Эта Каридад Дельгадо никогда не нравилась Конде, она казалась ему пустой и безвкусной, как бесполезный плод. Покойный отец Лисет, со своей стороны, был бессменным администратором предприятий: от стекольных заводов до предприятий бижутерии, от мясных комбинатов до магазина мороженого Coppelia и автобусной остановки, и в завершении всего скончался от обширного инфаркта миокарда.
Лисет была активисткой молодежного движения с 16 лет, и ее послужной список по идеологическим вопросам выглядел безупречно: ни выговора, ни незначительного проступка. Как возможно за 10 лет школьной жизни не иметь ни одной неоправданной глупости, не совершить ни одной ошибки, даже не нагрубить кому-то? Она был лидером пионеров, школьной и университетской федераций, и хотя в отчете это не указывалось, ей приходилось участвовать во всех мероприятиях, запланированных этими организациями. Она зарабатывала 198 песо, так как все еще формально находилась на предполагаемом сроке работы в социальной службе, она платила 20 песо арендной платы, 18 песо вычиталось за холодильник, который ей предоставили на собрании, и наверняка тратила около 30 песо на обеды, полдники и транспорт до школы. Как оставшихся 130 песо хватило на то, чтобы иметь такой гардероб? В доме были обнаружены свежие отпечатки пальцев пяти человек, не считая самой девушки, но ни один из них не был зарегистрирован в картотеке полиции. И только сосед с третьего этажа сказал кое-что полезное: он слышал музыку и ритмичный топот танцев в ночь её смерти, 19 марта 1989 года.
Конец отчета.
Фотография Лисет, сопровождавшая отчет, не выглядела свежей: она потемнела по краям, а лицо молодой женщины, которая была там навсегда запечатлена, выглядело не слишком привлекательным, хотя у нее были глубокие темные глаза и густые брови, способные придать взгляду то, что обычно называют загадочностью. «Если бы я знал тебя раньше…» – подумал Конде.
Облокотившись на перила балкона, он наблюдал, как солнце решительно поднимается к своему зениту; он увидел женщину, которая боролась с ветром, чтобы разложить на крыше выстиранное белье; затем он увидел мальчика в школьной форме, который поднялся на крышу по деревянной лестнице и открыл дверь голубятни, из которой выпорхнуло несколько птиц, сразу затерявшихся вдали и свободно взмахивающих крыльями против яростных порывов шторма. На третьем этаже через улицу он увидел сцену, которая на несколько минут заставила его задержать взгляд ошеломленного зрителя, который беззастенчиво проникает в чужую личную жизнь: у окна, через которое проникали ветры Великого Поста, мужчина лет сорока, одетый в черное, сидел на стуле и смотрел в окно, а женщина несколькими годами моложе, как казалось, спорила с ним уже на самой границе военного конфликта. Хотя их голоса терялись на ветру, Конде понимал, что угрозы кулаками и ногтями растут по мере сближения этих разгоряченных тел, уже готовых взорваться. Конде чувствовал себя действующим лицом этой драмы, которая надвигалась на него молча: он видел, как волосы женщины развеваются на ветру, а лицо мужчины краснеет с каждым порывом бури. «Проклятый ветер», – подумал он. И тут женщина подошла к окну и, не переставая кричать, захлопнула створки, чем заставила подглядывающего зрителя додумывать конец этой сцены.
Пока Конде решил, что тот мужчина был несомненно прав, а женщина вела себя как фурия. И тут он увидел взбесившуюся машину, которая вынырнула из-за угла и с визгом затормозила на прожженной резине перед домом Лисет Нуньес Дельгадо. Он увидел, как открылась дверь машины и на землю ступил худой, плохо сложенный парень, который будет его коллегой по этому делу. Сержант Мануэль Паласиос самодовольно улыбнулся, когда поднял голову и обнаружил, что к стольким вещам, которые приходилось видеть Конде, теперь добавился этот маневр, как на Формуле 1, проделанный на его Ладе 1600.
---------------------------------------------
«Чушь все это», – сказал он себе. Ностальгия не могла длиться долго. В разгар 1989 года приторно-ароматное чувство ностальгии, откровенное и нежное, охватило его с затаенной страстью давно пережитой любви. Конде приготовился и ждал приступ ностальгии, готовый понести последствия, чтобы заплатить сполна проценты, которые выросли с годами. Но столь длительное отсутствие стерло шероховатости воспоминаний и осталось лишь спокойное чувство принадлежности к месту и времени, которое уже было покрыто розовой завесой воспоминаний. Избирательная память предпочла мудро и благородно вызывать моменты, не связанные с обидами, ненавистью и грустью.
«Да, я могу выдержать», – подумал он, глядя на квадратные колоннады, поддерживающие возвышающийся портал входа в старую школу Ла Вибора, которая позже была преобразована в колледж, который, в свою очередь, каждые три года становился прибежищем мечтаний и надежд целого поколения, которое мечтало быть таким, каким им никогда не удастся стать. По короткой лестнице поднималась тень от густых зарослей красных и желтых цветов махагуа, рассеивая полуденное солнце и защищая даже бюст Карлоса Мануэля де Сеспедеса, который тоже не был прежним: классическое изображение старых времен с бронзовой окантовкой головы, шеи и плеч, позеленевшее от стольких дождей, было заменено ультрасовременным изображением, которое выглядело так, как будто оно было отлито в форме из плохо затвердевшего бетона.
«Да, я могу выдержать», – снова подумал он, потому что ему очень хотелось, чтобы все это было неправдой и чтобы его жизнь оказалась репетицией с возможностью что-то исправить перед ее окончательным действием. По этому крыльцу и по этой лестнице ходил Тощий Карлос, когда он был еще худым и у него были две здоровые ноги, ходил, бегал и прыгал от радости, а в это время его друг Марио Конде занимался тем, что разглядывал каждую девушку, вдруг она станет его подружкой, несмотря ни на что. Рядом Андрес страдал, как только он был способен страдать, от своих любовных мук, а Кролик мучался от своей непобедимой скупости, и он намеревался изменить мир, изменив историю, начиная с определенного момента, которым он считал победу арабов при Пуатье, победу Монтесумы над Кортесом или просто пребывание англичан в Гаване с момента их завоевания города в 1762 году.
Между этими колоннами, в этих классных комнатах, на этой лестнице и на этой площади, нелогично названной Красной, потому что она была черной, как и все испачкавшееся в копоти от проходящего рядом автобуса, здесь закончилось его детство. И хотя они едва усвоили некоторые математические операции и неизменные физические законы, они повзрослели, когда начали понимать смысл предательства, а также смысл подлости; когда они увидели, как некоторые из них вырастают и разочаровываются, а другие страстно влюбляются и пьянеют от боли и радости; они узнали, прежде всего, что такое предательство, что существует непреодолимая потребность, которая из-за отсутствия лучшего наименования называется «дружба».
«Нет, это не было неправдой. Хотя бы в знак уважения к дружбе, эта неожиданно нахлынувшая ностальгия стоила того, чтобы ее пережить», – убеждал он себя, когда уже проходил через колоннаду и слушал, как Маноло объяснял стоявшим у дверей сотрудникам, что они хотят видеть директора школы.
Сторож посмотрел на Конде, а тот посмотрел на сторожа, и на мгновение полицейский почувствовал себя виноватым. Сторож был стариком лет шестидесяти с лишним, опрятный, хорошо причесанный, с ясными глазами, который смотрел на лейтенанта взглядом похожим на «где-то я его видел». Возможно, если бы Маноло не представился полицейским, сторож спросил бы, не был ли он тем хулиганом, который ускользал от него каждый день в четверть двенадцатого, перепрыгивая через стену во дворе и сбегая с занятий физкультурой.
Из классных комнат доносился легкий ропот, и внутренний школьный двор был пустынен. Конде однозначно ощутил, что это место, куда он вернулся спустя годы, уже не то, которое он покинул. В воспоминаниях он сохранил безошибочно знакомый запах мела и запах трафаретов, но текущая реальность сбивала его с толку, искажая все: то, что ему казалось маленьким, либо каким-то слишком большим, как будто выросло за прошедшие годы; то, что раньше казалось огромным, стало незначительным или несущественным, поскольку существовало только в его отдаленных воспоминаниях. Они вошли в секретариат, а затем в кабинет директора школы, и он не мог не вспомнить тот день, когда он прошел этим самым маршрутом, чтобы услышать, как его обвиняют в написании идеалистических рассказов, защищающих религию.
«К черту все», – чуть не сказал он, в тот момент, когда из кабинета директора вышла молодая женщина и спросила о цели их визита.
– Мы хотим поговорить с директором. Мы пришли по делу учительницы Лисет Нуньес Дельгадо.
Часто говорят, что преподавание - это искусство, и об образовании написано много литературы и прекрасных слов. Но правда в том, что одно дело – теория преподавания, а другое – применение её на практике каждый день, год от года.
– Извините, но я не смогу угостить вас даже кофе. Чая тоже нет. Но присядьте, пожалуйста. О чем заранее не предупреждают, так это о том, что для того, чтобы преподавать, нужно быть немного сумасшедшим. Вы знаете, каково это – руководить школьным учреждением? Вам лучше этого не знать, потому что это безумие. Я не понимаю, что происходит, но с каждым годом ребятам становится все менее интересно учиться, серьезно. Вы знаете, как долго я преподаю? 26 лет, товарищи, 26 лет… Я начинал учителем, а уже через 15 лет стал директором школы, но с каждым годом мне кажется, что становится все сложнее. Может быть что-то изменилось, но эти ребята сейчас другие. Как будто мир внезапно слишком ускорился, или что-то в этом роде.
Директор немного помолчал и продолжил:
– Говорят, это один из симптомов постмодернистского общества. Так что же, мы постмодернисты, в такую жару и битком набитых автобусах? Я каждый день ухожу отсюда с головной болью. Я готов принять, что они заботятся о своих волосах, обуви и одежде, что все хотят, извините за грубое слово, трахаться в 15 лет, как ненормальные, потому что это предсказуемо, не так ли? Но пусть они еще хотя бы немного учатся в школе. Мы каждый год отчисляем некоторых из них, но это не приводит ни к чему, и они не становятся вундеркиндами. По их словам, они не хотят ни учиться, ни работать, ни о чем не просят: просто оставьте их в покое. Только послушайте этот лозунг «Дайте нам спокойно заниматься любовью, а не войной». Старая история из 1960-х годов, не так ли?.. Но меня больше всего беспокоит то, что, если прямо сейчас вы остановите любого выпускника школы, которому до окончания осталось три месяца, и спросите у него, куда он собирается поступать дальше, то он не знает, а если и скажет, то не сможет объяснить почему. Они все как будто плывут по течению и... Ладно, извините меня за разглагольствования, вы, к счастью, не чиновники из Министерства образования, не так ли?…
Он вздохнул:
– Вчера утром, да, вчера, нам сообщили о коллеге Лисет. Я не мог в это поверить, по правде говоря. Всегда трудно осознать, что кто-то молодой, кого видите каждый день, здоровый и жизнерадостный, теперь мертв. Это сложно, верно? Да, она работала здесь с нами с десятыми классами, и, по правде, ни у меня, ни заведующей кафедрой к ней не было никаких претензий. Она выполняла работу и все делала хорошо. Я думаю, что она из немногих молодых людей, которые пришли к нам, и у кого действительно было призвание учителя. Ей нравилась ее работа, и она всегда придумывала что-то, чтобы мотивировать учеников, занималась с ними по вечерам, занималась физкультурой со своей группой, потому что она отлично играла в волейбол, и я думаю, что ребята ее любили. Я всегда придерживался мнения, что между учителями и учениками должна быть дистанция, и что эта дистанция создается уважением, а не страхом или разницей в возрасте, а уважением к знаниям и ответственностью. Но я также считаю, что у каждого учителя есть свой подход к ученикам, и, если им было комфортно, находясь с ней, и результаты обучения учеников были хорошими, разве я могу возражать? В прошлом году все три её класса сдали химию, набрав в среднем почти девяносто баллов, а это далеко не у всех получается, поэтому я сказал себе: «Результат того стоит». Это звучит как Макиавелли, но это не его цитата. Однажды я сказал ей что-то о чрезмерной фамильярности, но она ответила мне, что так ей проще, и больше мы об этом не заговаривали. Очень жаль, что это с ней произошло. Вчера у нас были проблемы с посещаемостью во второй половине дня, потому что ученики ходили на поминки, и на кладбище пришло очень много учеников, но мы отнеслись с пониманием к их отсутствию… В личном плане? Не знаю, я не так хорошо знал Лисет. У нее был парень, который приезжал за ней на мотоцикле, но это было в прошлом году, хотя на поминках учительница Дагмар рассказала мне, что примерно три дня назад она видела, как он ждал ее у школы. Послушайте, Дагмар может рассказать вам о ней больше, она была ее заведующей кафедрой и, я думаю, её лучшей подругой здесь в школе. Она не пришла сегодня, на нее действительно повлияло то, что случилось с Лисет… Да, она очень хорошо одевалась, но, насколько я понимаю, отчим и мать часто ездят за границу, и вполне логично, что они привозили ей импортные вещи, не так ли? Вспомните, что она тоже была очень молода, из того же поколения... Как жаль, такой красивой она была…
Звонок прервал его болтовню: легкий гул, раздававшийся до этого, превратился в крики переполненного стадиона, и по коридорам забегали ребята в поисках кафетерия, друзей, подружек и туалета, где они собирались покурить тайком. Пока Маноло переписывал данные из отдела кадров по убитой молодой женщине и адрес учительницы Дагмар, Конде вышел во двор, намереваясь выкурить сигарету и вдохнуть атмосферу своих воспоминаний. Он обнаружил, что коридоры заполнились ребятами в форме горчично-белого цвета, и широко улыбнулся. Ему захотелось тряхнуть стариной, выкуривая сигарету прямо там, в самом запретном месте - посреди школьного двора, прямо над флагштоком, который стоял точно посередине. Но в последний момент он сдержался. Внизу и наверху есть туалет. Мгновение он колебался, где воплотить свое намерение. Идея поднять наверх ему понравилось больше, и он поднялся по лестнице в мужской туалет на верхнем этаже. Дым, клубившийся и вырывающийся из двери, был подобен сигналу индейцев: «Здесь курят трубку мира», – читалось в воздухе. Он вошел, чем вызвал неизбежный переполох среди подпольных курильщиков, сигареты сразу попрятали, и всем сразу захотелось скрыться в кабинках туалетов.
Конде быстро поднял руки и сказал:
- Эй, я не учитель. Я сам пришел покурить, – и он старался казаться беззаботным, когда наконец закурил сигарету под недоверчивыми взглядами парней. Чтобы компенсировать свое вторжение, он предложил парням пачку сигарет, раздавая по кругу, хотя только трое парней приняли его предложение. Конде смотрел на них, словно желая узнать себя и своих друзей в этих учениках, и ему снова показалось, нет, что-то изменилось: либо они были очень маленькими, либо эти ребята были очень большими; они были гладкощекими и невинными, а у этих были отросшие усы, взрослые мускулы и самоуверенные взгляды. Возможно, это было правдой, и их интересовали только девушки, сейчас, когда они в самом расцвете сил. А разве в 15 лет его сильно волновали другие вещи?
Вряд ли, потому что в этом же самом туалет, в том же самом месте, когда он мыл руки, над умывальником он увидел все то же знаменитое граффити, которое прекрасно объясняло непреодолимую потребность подросткового поколения: «Даже если я умру, все равно хочу трахаться», – гласила надпись в своей элементарной эротической философии, уже замазанная другой краской и другими слоями более интеллектуальных граффити, подобных этой, которые сейчас также прочитал Конде.
После того, как он выкинул пачку от сигарет, он решился спросить:
– Кто-нибудь из вас был учеником Лисет?
Курильщики, оставшиеся в туалете, напряглись с недоверием, которое было чуть подавленно ранее предложением сигарет. Они уставились на Конде, и он знал, что они будут смотреть на него, а некоторые переглядываться друг с другом, как бы говоря: «Осторожно, это должно быть полицейский».
– Да, я полицейский. Меня прислали расследовать смерть учительницы.
– Я был её учеником, – сказал тогда худенький и бледный парень, один из немногих, кто продолжил курить, когда Конде нарушил коллективную уединенность в туалете. Он затянулся еще, прежде чем сделать шаг в сторону полицейского.
– В этом году?
– Нет, в прошлом году.
– И какой она была на самом деле? Как учительница, я имею в виду.
– Если я скажу, что она была плохой, что произойдет? – запротестовал парень, и Конде подумал, что столкнулся с воплощением Тощего Карлоса, такого же слишком подозрительного и вспыльчивого для своего возраста.
– Все в порядке. Я уже сказал, что я не из Министерства образования. Я хочу выяснить, что с ней случилось. И любая информация может мне помочь.
Парень протянул руку, чтобы попросить у приятеля еще сигарету.
– Она была добрая, честно, и хорошо ладила с нами. Она помогала тем, кто отставал по учебе.
– Говорят, она дружила с учениками.
– Да, она не была похода на этих древних динозавров, которые на другой волне.
– И на какой волне она была?
Парень оглянулся на своих собратьев-курильщиков, словно ожидая помощи, которая так и не пришла.
– Ну, не знаю, она ходила на вечеринки и все такое. Вы меня понимаете, не так ли?
Конде кивнул, как будто понял.
– А тебя как зовут?
Парень парень улыбнулся и покачал головой. Казалось, он говорил: «Ясно…».
– Хосе Луис Феррер.
– Спасибо, Хосе Луис, – сказал Конде и протянул ему руку. Затем он посмотрел в сторону группы. – И, пожалуйста, если кто-нибудь знает что-нибудь, что могло бы помочь, скажите директору, чтобы он позвонил мне. Если учительница действительно была хорошим человеком, я думаю, она этого заслуживает. Увидимся, – и он снова вышел в коридор, раздавив сигару в раковине и на мгновение задумавшись об идеологических сомнениях, выгравированных на стене.
На школьном дворе его ждали Маноло и директор.
– Я тоже здесь учился, – сказал он, не глядя на своего напарника.
– Ничего себе! И давно вы сюда не заходили?
Конде кивнул и помедлил с ответом.
– Несколько лет, да уж... Я учился в течение нескольких лет в классе вон там, – и он указал в угол этажа, в том же крыле, где находился недавно посещенный туалет. – И я не в курсе, насколько сильно мы отличались от этих нынешних ребят, но мы тоже терпеть не могли директора.
– Директора ведь меняются, – парировал он и засунул руки в карманы пиджака. Казалось, он собирался начать очередную речь, чтобы продемонстрировать свою проницательность и умелое владение аудиторией.
Конде на мгновение взглянул на него, чтобы понять, как возможна такая перемена. Похоже, что убедить его будет нелегко.
– Дай бог. Нашего директора уволили за мошенничество.
– Да, эту историю здесь все знают.
– Только никто не раскрывал, что этим занимался не он один. Тогда уволили директора и заведующую кафедрой, которая была наиболее вовлечена в то дело. А вот остальные учителя… Возможно, кто-то из этих учителей все еще здесь.
– Вы говорите это, чтобы запугать меня?
– Я говорю это потому, что это правда. И потому что тот директор выгнал отсюда лучшую преподавательницу испанского языка, которая занималась вещами, похожими на те, которыми занималась Лисет. Она предпочитала много заниматься с нами и научила нас понимать людей... Вы читали романы? Они казались ей лучшей литературой в мире, и рассказывала она про них так, что что в течение многих лет я ей верил. Но я не знаю, действительно ли эти ребята сильно отличаются от нас. Они все еще курят в туалетах и убегают с физкультуры через забор?
Директор улыбнулся и немного продвинулся к центру двора.
– Вы тоже убегали?
– Спросите Хулиана, сторожа у ворот. Может быть, он все еще помнит меня.
Маноло незаметно подошел и встал рядом со своим напарником, он витал очень далеко от темы разговора. Конде знал, что он будет наблюдать за девушками, вдыхая очарование стольких девственниц, которых рано или поздно принесут в жертву. Он попытался подражать ему, но только на несколько секунд, потому что сразу почувствовал себя старым, ужасно далеким от этих цветущих девушек в ярких платьях с разрезами до бедра, и от свежести, которая была ему знакома, и которая безвозвратно ушла.
– Ладно, вы извините меня, но…
– Не беспокойтесь, директор, – сказал Конде, впервые улыбнувшись ему. – Мы уже уходим. Но я хотел задать вам один еще вопрос... сложный, как вы говорите. Вы слышали что-то о том, что ученики курят марихуану?
Улыбка директора, ожидавшего очередного вопроса с подвохом, превратилась в злую карикатуру из сросшихся бровей. Конде кивнул: «Да, именно так, вы не ослышались».
– Послушайте, почему вы меня об этом спрашиваете?
– Просто чтобы узнать, действительно ли они отличаются от нас.
Мужчина на мгновение задумался, прежде чем ответить. Он выглядел смущенным, но Конде знал, что он подбирает лучший ответ.
– По правде говоря, я так не думаю, хотя все может случиться, на вечеринке, в квартале… Я не знаю, курит ли ее молодежь… Но я так не думаю. Они легкомысленные и немного безалаберные, но я не стал бы говорить, что они плохие. Понимаете меня?..
– И я тоже не могу утверждать,– сказал Конде и протянул директору руку.
Они прошли к выходу, где несколько учеников пытались убедить сторожа Хулиана выпустить их, потому что у них было неотложное дело.
– Нет, не рассказывайте мне сказки, если у вас нет разрешения директора, то отсюда никто не выйдет, – упорно говорил Хулиан, повторяя свой довод неизменно в течение последних тридцати лет.
«Что ж, они не так и отличаются, одна и та же старая история», – подумал Конде, проходя мимо Хулиана. Затем он посмотрел ему в глаза, когда мужчина открыл дверь, чтобы выпустить их, и сказал:
– Хулиан, я Конде, тот самый, который убегал на матчи команды из Гуайтабо, – и шагнул в настоящее, довольный прошлым, с которого ветер сорвал последние лепестки весенних цветков махагуа. Только теперь он заметил, что ближайшие к выходу деревья были срублены, а ведь именно под ними он когда-то назначал свидания девушкам. – «Как грустно, не правда ли?»
(Продолжение следует...)
