Личность, свобода и индивидуализм в конфликте со всеобщим безумием покорности и жестокости, охватившем целую нацию.
"Я знаю только одну свободу,
И это свобода ума."
Антуан де Сент-Экзюпери
Книга немецкого журналиста и писателя Раймунда Претцеля (псевдоним Себастьян Хаффнер) "История одного немца. Частный человек против тысячелетнего рейха", написанная в эмиграции и опубликованная лишь после смерти автора в 1999 году, явилась мощным антимилитаристским произведением, в котором автор через призму собственной жизни воздает хвалу свободе и индивидуализму, противопоставляя его патриотически-воинственному варварству нацизма.
Прочитанная сегодня, в 2023 году, она как будто бы содержит в себе не далёкую от нас первую четверть XX века, а нашу сегодняшнюю действительность. Мир вновь пропах кровью и порохом, он вновь попал в ловушку практически неизбежного глобального конфликта. Такого конфликта, какого мир ещё не видел. "Цивилизованные" народы вновь пропагандируют ненависть и воинственность, готовые в одночасье уничтожить друг друга. В одной небезызвестной части земного шара уже более года идет жестокая братоубийственная война, причины и предпоссылки которой имеют множество парралелей с 20-ми и 30-ми годами прошлого века. Всё та же человеческая глупость, покорность, массовый психоз и повальное, коллективное невежество.
Себастьян Хаффнер прекрасный психолог, и глобальные, высокоинтенсивные исторические события он связывает именно с человеческой природой, природой борьбы массы и индивида. Его произведение представляет собой ценнейшую энциклопедию немецкой жизни в период между Первой и Второй мировыми войнами, которые рассматриваются именно с точки зрения обычного, частного человека.
ЛИЧНОСТЬ АВТОРА
Раймунд Пратцель родился 27 декабря 1907 года в Берлине. Его отец, Карл Луи Альберт Пратцель был уважаемым педагогом и школьным директором, а в годы Веймарской республики работал чиновником в министерстве по делам религиозных культов. Начальное образование юный Раймунд получил в берлинской гимназии "Кёнигштадтише" на Александрплатц. В это же время и в этой же гимназии учились Хорст Вессель (будущий штурмфюрер СА и мученик национал-социализма) и Эрих Мильке (будущий министр государственной безопасности ГДР).
После окончания гимназии, Раймунд выбрал профессию юриста и начал развиваться как учёный в этой области. В 1933 году начинающий юрист стал свидетелем крайне ужасающего и позорного обстоятельства. Во время его работы в Прусском верхном суде в Берлине, служащие этого суда, внезависимости от их статуса, возраста и авторитета стали жертвами нацистских издевательств, которые те проводили в рамках апрельского анти-еврейского бойкота. Увиденное настолько поразило молодого человека, что внутренне он навсегда отказался от юридической практики и это потрясение сформировало в его душе окончательное, граничащее с ненавистью неприятие нацизма.
"Беспокойство и беспорядок стали видимы – прежде они были только неясно, но грозно ощутимы. Читатели поднялись со своих мест, попытались завязать разговор, принялись бесцельно ходить по залу. Один господин с ярко выраженной еврейской внешностью молча закрыл свои книги, бережно поставил их на полку, уложил бумаги в папку и вышел. Не успел он выйти, как в дверях появился некто, вероятно обервахмистр, и объявил громко, правда, не слишком грубо: «В здании – штурмовики. Господам евреям лучше покинуть здание». Одновременно, будто для иллюстрации этих слов, снаружи заорали: «Евреи, пошли вон!» Кто-то ответил: «Уже пошли», – и снова раздались два или три радостных смешка. Теперь я увидел смеющихся: юристы-референдарии, такие же как я...
Свидетели позднее рассказали, что все прошло необычайно гладко: никаких чудовищных историй, о, совершенно никаких. Заседания были по большей части отменены. Судьи сняли мантии и скромно покинули помещение. Они шли по лестнице, чуть ли не на каждой ступеньке которой снизу доверху стояли штурмовики. Только в адвокатской комнате случилось безобразие и бесчинство. Адвокат-еврей вздумал «валять дурака», взъерепенился – и был жестоко избит. Я узнал, кто был этот адвокат: фронтовик, пять раз раненный, потерявший глаз, он дослужился до чина капитана; наверное, он на свою беду по привычке повел себя как в былые времена, когда ему случалось вправлять мозги зарвавшейся солдатне. Потом они ворвались и в библиотеку. Дверь распахнулась, коричневая форма ввалилась в зал. Один из своры, очевидно вожак, заорал грохочущим, грубым голосом: «Неарийцам немедленно покинуть эту пивнуху!» Я обратил внимание на то, что он употребил приличное выражение, почти эвфемизм, «неарийцы» рядом с совершенно неуместным, издевательским «пивнуха». Снова ответил тот, кто уже пошучивал таким образом: «Уже покинули». Наши вахмистры стояли так, словно сию минуту возьмут под козырек. У меня захолонуло сердце. Что я могу сделать? Как мне сохранить достоинство? Игнорировать, не обращать на них внимания! Я опустил глаза в материалы дела. Я тупо читал и перечитывал какое-то предложение: «Неверным, хотя и несущественным является утверждение обвиняемого…»
Однако, несмотря на свое решение, Пратцель из уважения и чувства долга перед родителями все же завершил свое обучения и успешно сдал экзамен на асессора. В 1934 он ненадолго отправился в Париж, где работал над докторской диссертацией в области юриспруденции. Там же у него зародились мысли о жизни во Франции и будущей эмиграции.
После возвращения из Франции, Пратцель лишь иногда подрабатывал юристом, вскоре он начал зарабатывать писательской, журналистской деятельностью. Дабы не коим образом не содействовать нацистской пропаганде, он писал для различных модных и аполитичных журналов.
Политическое мировоззрение Пратцеля того периода заключалась в его убеждении в том, что любой немец, который даже не занимается политикой, фактом своего проживания в Германии способствует усилению гитлеровского режима.
В конце концов он все таки решился на эмиграцию и в августе 1938 года, уехал в Англию по поручению издания "Улльштайн", где получил вид на жительство на один год. В дальнейшем он опасался выссылки из страны и его возвращения в германский рейх, но ему "повезло", 1 сентября 1939 года разразилась Вторая Мировая война.
В том же, тридцать девятом году он начал работу над своей книгой, которая и является темой данной статьи. Изначально "История одного немца. Частный человек против тысячелетнего рейха" предполагалась как разоблачающая национал-социализм работа, однако автор от этой идеи отказался, ограничившись своими мемуарами и рассуждениями.
В будущем из под его пера выйдет своеобразное политическое руководство "Германия, Джекил и Хайлд", опубликованное в 1940-м году под псевдонимом Себастьян Хаффнер, который закрепится за ним на всю жизнь.
Имя Себастьян Хафнер родилось из соединения Иоганна Себастьяна Баха и "Хаффнер-симфонии" Вольфганга Амадея Моцарта.
В Великобритании Хаффнер успешно занимался журналистской и публицистической деятельностью. Работал в газете "Die Zeitung", а в 1942 году перешёл в "Observer".
В 1954 году он в качестве британского журналиста и корреспондента газеты "Observer" (которую оставил в 1961 году) вернулся в Германию. С 1962 по 1975 года он вел еженедельную колонку и писал рецензии на книги.
Кроме своей публицистической деятельности, Хаффнер заработал признание благодаря изданию множества научно-популярных трудов посвященных истории Германии. Особую известность ему принесли опубликованные в 1978 году "Заметки о Гитлере", которые принесли ему признание и многочисленные награды.
Хаффнер умер в 1999 году в возрасте 91 года. Он был погребен в Берлине, на кладбище Parkfriedhof Berlin-Lichterfelde West.
ВОЙНА - ЭТО ВСЕГДА ТРАГЕДИЯ
ИЛИ НЕТ?
ЗАВИСИТ ОТ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ
ЕЁ ВОСПРИЯТИЯ
" Поколение настоящих нацистов - люди, родившиеся в десятилетие между 1900 и 1910 годом, воспринимавшие войну вне ее реальности, как большую, захватывающую игру".
Одна из идей Хаффнера заключается в градации интенсивности исторических событий: "Разумеется, разные исторические события имеют разную степень интенсивности. Иное «историческое событие» может остаться совершенно незамеченным в подлинной действительности, то есть в личной, приватнейшей жизни простых людей, – тогда как другое не оставит от нее камня на камне."
Очевидно, что его личный опыт и дал ростки этой мысли: Первая мировая, республиканская революция, нацистский переворот и торжество национал-социализма с его последствиями. Однако, все же сложно не согласится с данной теорией. Действительно, в мире политики и историческом пространстве постоянно что-то происходит. Большинство из этих процессов происходят где-то "вдалеке", незаметно для большинства людей. Но иногда случаются настоящие катаклизмы, вроде революций и войн, течение и последствия которых ощущают практически все, посредством жертв и лишений. С такой точки зрения, теория вполне справедлива.
Следующая интересная мысль Хаффнера: склонность немцев впадать в общенациональные массовые психозы, имеет поразительно много схожего с нашей, русской ментальностью. И вообще, читая произведения Хаффнера, описывающие жизнь немецкой нации, поражаешься, сколько же у нас схожего.
"Охваченный наивной страстью, без тени какого-либо сомнения или конфликта, тогда я впервые ощутил воздействие странного дара моего народа – впадать в массовые психозы. (Этот дар, наверное, является компенсацией малой одаренности немцев в том, что касается индивидуального, личного счастья.)".
Первый массовый психоз немецкого народа, засвидетельствованный Хаффнером ещё в детском возрасте - Первая мировая война. Целый народ, наследник Шопенгауэра, Баха, Гёте, как по мановению волшебной палочки впадает в военное безумие. Как же поразительно точно автор описывает разницу в восприятии войны между теми, кто принимает в ней непосредственное участие и теми, кто "следит" за её ходом из своей безопасной, привычной жизни. Не то же самое происходит и сегодня? Разве в нашем обществе и в нашем государстве не чувствуется подобного общественного раскола? Кто-то громко кричит, заявляет, выплескивает весь свой патриотизм наружу, обклеивается весь знаменитыми латинскими буквами. Кто-то живёт так, будто совершенно ничего не происходит, все как обычно. Некоторые, окрыленные чувством национального долга и патриотизма( а может и в поисках финансовой выгоды, кто знает?) ушли на фронт и встретились с войной лицом к лицу. Есть и четвёртый тип: люди(как гражданские, так и военные), не поддерживающие военно-политическую акцию в соседнем государстве, выражающие свою неподдержку кто как гаразд. Очевидно, что их восприятие войны очень разное, как тогда, в 1914-м.
"тот, кто пережил войну в реальности, оценивает ее совсем подругому, нежели тот, кто видел войну издали. (Есть и исключения: вечные солдаты, для них война со всеми ее ужасами осталась единственно возможной формой жизни – и вечные, потерпевшие жизненный крах неудачники, с полным восторгом воспринимающие ужасы и разрушения войны; этим, считают они, отмщено жизни, для которой сами они оказались недостаточно сильными. К первому типу принадлежит, наверное, Геринг, ко второму наверняка Гитлер.)".
Как же воспринял войну маленький Хаффнер и его поколение?
"И впрямь для тогдашнего берлинского школьника война была чем-то глубоко нереальным: нереальным и, однако, существующим – будто игра. Ведь за все время войны не было ни одного авиационного налета, на Берлин не упало ни одной бомбы. На улицах появлялись раненые, но они были далеко и выглядели со своими белыми повязками прямо-таки шикарно. Конечно, у нас были на фронте близкие, конечно, то в одну семью, то в другую приходили похоронки, но ребенок на то и ребенок, чтобы легко привыкать к чьему-либо отсутствию; а то, что это отсутствие из временного становилось вечным, теперь уже не играло роли. Мало что значили и реальные неудобства, которые принесла война. Плохая еда – ну, понятное дело. Позднее – очень мало еды, грохочущие по школьному полу деревянные подошвы, перешитые костюмы, собирание обглоданных костей и вишневых косточек в школе, частые болезни. Но я должен признать, что все это не производило на меня такого уж сильного впечатления. Не в том дело, что я переносил тяготы как «маленький герой». Об этом и речи не было. О еде я думал так же мало, как футбольный болельщик во время финального, решающего матча. Сводки с фронтов интересовали меня значительно больше, чем какое бы то ни было меню."
Такое восприятие войны целым поколением немцев, по словам автора, и создало прекрасную почву для того, чтобы именно это поколение и развязало новую, уже "настоящую" войну.
А теперь представьте народ, который на протяжении четырёх лет жил исключительно войной и несокрушимой верой в её неизбежно победный исход, в окончательный разгром врага. И вот внезапно, для этого народа настаёт 1918 год. Как пишет Хаффнер: "Где же тогда обретаются уверенность, спокойствие, вера и доверие, если мировая история столь коварна и сплошные победы приводят к бесповоротному поражению и если об истинных правилах происходящего умалчивают и они раскрываются лишь впоследствии в результате полного, всеобъемлющего разгрома. Я заглянул в бездну. Я почувствовал ужас жизни." Кажется, что российскому читателю, следящему за регулярными "сводками", есть о чем задуматься.
Итак, война окончена, а значит, наконец-то, долгожданный мир. Или нет? Хаффнер на основе своих наблюдений приходит к крайне занимательному заключению:" Поколение немцев, родившихся в 1890-е и 1900-е годы, было приучено к тому, что все содержание жизни, весь материал для глубоких эмоций, любви и ненависти, радости и печали, любые сенсации, любые раздражения души и нервов можно получать, так сказать, даром в общественной сфере – пусть даже вместе с бедностью, голодом, смертью, смятением и опасностью. И когда этот источник иссяк, немцы оказались в растерянности; их жизнь обеднилась; они стали словно бы ограблены и почувствовали разочарование. Немцам стало скучно. Немцы так и не научились жить своей жизнью; не научились делать свою маленькую, частную, личную жизнь великой, прекрасной, напряженной; не научились наслаждаться этой жизнью и делать ее интересной. Поэтому они восприняли спад социального напряжения и возвращение личной свободы не как дар, но как потерю".
Внимательный, образованный читатель обязательно найдёт любопытные параллели с нашей, российской историей.
Ещё более удивительным кажется русско-немецкое сходство в следующих строках:" Гражданское мужество, то есть способность принять собственное решение и нести за него ответственность, – добродетель в Германии весьма редкая, как отметил Бисмарк в одном из известных своих высказываний. Но эта добродетель и вовсе покидает немца, стоит ему надеть военную форму. Немецкий солдат и немецкий офицер беспримерно храбрые на поле боя, почти всегда готовые, выполняя приказ начальства, открыть огонь по гражданским своим соотечественникам, становятся трусливыми, как зайцы, если им нужно ослушаться начальства. Мысль о каком бы то ни было возражении начальству повергает их в ужас: перед глазами у них сразу же возникает картина позорного расстрела, это лишает их последних моральных сил. Они боятся не смерти, но совершенно определенного рода смерти – и боятся… смертельно. Это обстоятельство делает любую попытку неповиновения, а тем более мятежа военных в Германии совершенно невозможной – пусть страной правит кто хочет". Будто в зеркало глядишь, не так ли?
РЕВОЛЮЦИЯ И ТРИУМФ НАЦИЗМА
"Господи помилуй! Теперь приходится бороться за веру, даже если у тебя её нет!"
Хаффнер пишет о том, что немцы, как народ, крайние коллективисты. Он утверждает, что отдельно взятый немец в условиях мирной, нормальной жизни, абсолютно не знает, что ему с этой жизнью делать. Сам факт не то, чтобы поражения, а самого окончания войны как будто бы опустошил немецкую душу, лишил её смысла, идеи. Людям приходилось вновь жить своими жизнями, своим "я", обустраивать эти жизни. Но выяснилось, что такой индивидуализм стал чужд немцам, им подавай мировое безумие, мировую войну. Лишь общественная сфера стала для большинства тем предметом приложения усилия и интереса, в которой они видели смысл.
"Позднее во Франции и в Англии я с удивлением и некоторой завистью наблюдал, какое неувядающее счастье и какой неиссякаемый источник удовольствий находит француз в остроумной своей гастрономии, в прекрасном винопитии, искусстве словесных баталий и языческой, изящно культивируемой любви; англичанин – в уходе за своим садом, своими животными, в своих многочисленных, столь же ребяческих, сколь и серьезных, играх и хобби. У типичного немца ничего подобного нет. Только образованный слой – не такой уж маленький, но, естественно, составляющий меньшинство нации – находил и находит аналогичным образом радости жизни в книгах и музыке, собственных мыслях и выработке своего «мировоззрения». Обмен идеями, неспешная, интеллектуальная беседа за бокалом вина; верная, несколько сентиментальная, тщательно хранимая и пестуемая дружба и, не забудем, очень сердечная, богатая внутренним содержанием семейная жизнь – все эти блага процветали в этом кругу, в образованном слое."
Нечто подобное, как мне кажется, отчасти можно наблюдать и у нас. Социалистическое наследие советского прошлого ещё не выветрилось из сознания русского человека. Особенно сильно это проявилось в период 90-х годов. Когда жизнь стала зависеть не от государственных гарантий и институтов(что безусловно, великое достижение СССР), а от личной предприимчивости и деятельности. Но этим шансом воспользовались лишь немногие и далеко не самые лучшие представители общества. Связано это именно с той коллективизацией русского человека, которая сильно притупила его индивидуализм, его предприимчивость и личную амбициозность. Учитывая ещё и тяжёлую историческую судьбу русского народа (крепостничества и связанного с ним отсутствием политической воли), из-за которой и по сей день ощущаются следы того коллективизма. И снова слова Хаффнера, будто бы и не про немцев вовсе: "Та ситуация, что в Германии только меньшинство (оно не совпадает ни с аристократией, ни с буржуазией) хоть что-то понимает в жизни и догадывается, как ею распорядиться, – кстати, в этом причина того, что Германия в принципе не приспособлена к демократическому образу правления".
Однако, сейчас все стало ещё хуже. Нам вроде как удалось отдалиться от утопических представлений Маркса, но нам не удаётся никак построить нормальное демократическое общество, направленное на личную свободу и свободу самореализации. У нас теперь и не коллективизм, но и далеко не индивидуализм. Вместо всего этого у нас звериный эгоизм в купе с культом гедонизма. Но, это уже немного другая история, вернёмся в немецкий interbellum.
Мемуары Хаффнера довольно подробно и красочно описывают насыщенную внутриполитическую борьбу в Германии 1920-х. Левые, правые, центристы, реакционеры, реваншисты, националисты в лице проходимцев и авантюристов всех мастей пытались отвоевать свое место на берлинском олимпе Веймарской республики. Подробно разбираться в перепетиях революции и последующего кризиса мы не будем, это тема для отдельной работы. Сосредоточим свое внимание на мироощущении Хаффнера в этот период. Он, будучи явным индивидуалистом, стремился оградить свою частную жизнь от всего происходящего. Но здесь то он и столкнулся с той самой интенсивностью исторических событий, упомянутых выше. Будучи ребёнком, как сам признается автор, мировую войну он воспринимал как игру, как некую великую абстракцию. Но, наступил мир, война окончена. И что же происходит? Теперь звучат выстрелы и льётся кровь не в далёких полях Фландрии и Восточной Пруссии, а здесь, на улицах Берлина. Теперь ты получаешь зарплату миллионами марок в день, бежишь в магазин за булкой хлеба, которая ещё не подорожала до миллиарда. Такой вот он, мир: революция, борьба фракций, фантасмагорическая инфляция, голод и нищета, - и все это здесь, в твоей жизни. Хаффнер начинает подспудно ощущать некий парадокс: он осознает, что бездействие хороших людей, - главное условие торжества плохих. Но при этом он цепляется за свое "я" и стремится к аполитичности. Особенно сильно этот парадокс разыгрывается на фоне возвышения Гитлера. Сейчас же, он просто живёт как может, наблюдает, что-то одобряет, что-то осуждает.
Затем в Германии наступило очень странное время. Кризис, затрагивающий абсолютно все сферы жизни страны породил какой-то новый, фантастический мир. Дело в том, что одним из наиболее эффективных средств борьбы с инфляцией стали биржевые операции на рынке акций. Буквально все немцы стали акционерами. Наиболее энергичные и сообразительные молодые люди в считанные дни становились миллионерами, нуворишами своего времени.
"Хуже всего пришлось старикам и людям непрактичным. Многие были доведены до нищеты, многие до самоубийства. Молодым, гибким сложившаяся ситуация пошла на пользу. В одночасье они становились свободны, богаты, независимы. Сложилось такое положение, при котором инертность и опора на прежний жизненный опыт карались голодом и смертью, тогда как быстрота реакции и умение правильно оценить мгновенно изменяющееся положение дел вознаграждались внезапным чудовищным богатством. Вперед вырвались двадцатилетние директора банков и гимназисты, следовавшие советам своих чуть более старших приятелей. Они повязывали шикарные оскар-уайльдовские галстуки, устраивали праздники с девочками и шампанским и поддерживали своих разорившихся отцов. Посреди боли, отчаяния, нищеты расцвели лихорадочная, горячечная юность, похоть и дух карнавала. Деньги теперь были у молодых, а не у стариков. Изменилась сама природа денег – они были ценными всего только несколько часов, и потому деньги швыряли, деньги тратили как можно быстрее и совсем не на то, на что тратят старики. Пооткрывалось бесчисленное количество баров и ночных клубов. Молодые пары фланировали по кварталам развлечений, как в фильмах про жизнь высшего общества. Каждый жаждал заняться любовью в безумной похотливой горячке. Сама любовь приобрела инфляционный характер. Надо было пользоваться открывшимися возможностями, а массы должны были их предоставлять."
Такой вот пир посреди чумы. Данный феномен прекрасно раскрыт в
отличном немецком телесериале "Вавилон-Берлин", режиссёра Тома Тыквера.
Однако, видимо у нас с немцами одинаковая любовь к поговорке "хорошего по немножку", ибо совсем скоро бесконечный фестиваль сменился бесконечной скорбью.
АД НА ЗЕМЛЕ
"Германия после восемнадцатого года только то и делала, что тешила себя иллюзиями. Результатом стал нацизм."
Казалось, что жизнь налаживается и у таких людей, как Хаффнер, появился шанс обустроить свою частную, свободную жизнь. Но, забрезжавший где-то на горизонте парадиз, очень скоро исчез. На землю обрушился настоящий ад. Ад, в лице Адольфа Гитлера и его Национал-социалистической рабочей партии Германии. Наступил 1933 год.
Как это вышло? Как это допустили? Этими вопросами задавался Хаффнер всю свою жизнь, и не только он. С приходом Гитлера к власти и торжеством нацизма, в стране и обществе вырос спрос на силу, грубость, пошлость, товарищество, жестокость, милитаризм и антисемитизм. Люди, представляющие другой лагерь, мыслящие свободно и критически сразу же стали чужды этой стране. Добродетель, милосердие, индивидуализм, пацифизм, космополитизм, умеренность, критичность мышления и инакомыслие объявлялись враждебными элементами возрождающейся немецкой нации. Для Хаффнера и для всей Германии начался новый, совершенно новый этап его жизни. Этап борьбы. Борьбы с собой и реальностью.
"Моя личная дуэль с третьим рейхом далеко не единичное явление. Тысячи и сотни тысяч таких дуэлей, в которых частный человек пытается защитить свое «Я» и личную честь от атак сверхмощного, враждебного человеку государства, вот уже шесть лет разыгрываются в Германии – каждая в абсолютной изоляции, в полной безвестности. Некоторые из дуэлянтов – они героичнее, жертвеннее меня – не отступили и оказались в концлагерях, в пыточных подвалах; им в будущем, несомненно, поставят памятники. Прочие, те, кто слабее меня, сдались много раньше, чем я уехал; сейчас они или недовольно ворчащие резервисты штурмовых отрядов, или уполномоченные нацистской партии в жилых кварталах. Мой случай как раз усредненный вариант между двумя этими крайностями. На нем хорошо видно, каковы шансы у человека и человечности в нынешней Германии".
Разве не ощущают сегодня тоже самое честные, свободные люди в России? Когда твои ценности, твои добродетели и твои убеждения в один момент становятся враждебными для общества, для нации, охваченной военным угаром. Как быть, когда твоя страна, твой народ становятся тебе чем-то чуждым? У тебя остаётся всего три выхода: эмиграция, смирение, борьба.
Хаффнер признает, что он не воин революции и не борец, он не способен на открытую борьбу с нацизмом и порожденным им безумием. Он выбирает эмиграцию. Однако, несмотря на свою аполитичность, он осознает, что как ты ни скрывайся, не делай вид, что все хорошо, если со злом не бороться, оно поглотит весь мир.
"Наверное, и революции, и вся история Европы были бы иными, если бы люди сегодня, как в древних Афинах, были самостоятельными личностями и поддерживали связь с общественным, государственным делом, если бы они не были так безнадежно и бесповоротно встроены в свою профессию, в свой ежедневный распорядок, не были такими, зависимыми от тысячи мелочей, деталями не контролируемого ими механизма, скользящими по накатанным рельсам, беспомощными, случись им сойти с рельс! Только повседневная рутина является основой безопасности и сохранения жизни – вне этой рутины начинаются джунгли. Каждый европеец XX века чувствует это со смутным страхом. Отсюда его нерешительность, когда нужно предпринять что-то, что может сбить его с накатанного пути, – что-то смелое, не повседневное, исходящее от него самого. В этом и заключается возможность таких чудовищных катастроф современной цивилизации, как господство нацизма в Германии".
Последние главы, описывающие пребывание автора в военном лагере, где он проходил военную подготовку в рамках подготовки к сдаче ассесорских экзаменов, прекрасно иллюстрируют конфликт личности и общества, как "товарищество" губит в тебе все самое лучшее и индивидуальное, подавляет мысль.
"Товарищество освящено жестокой нуждой и горькими жертвами. Но там, где оно отделено от жертв и нужды, там, где оно существует только во имя самоценного опьянения и удовольствия, там оно становится пороком, и ровным счетом ничего не меняет то, что оно на некоторое время делает счастливым. Оно портит и развращает человека так, как его не может испортить ни алкоголь, ни опиум. Оно лишает человека способности жить своей собственной, ответственной, цивилизованной жизнью. Оно, по существу, и есть мощное антицивилизационное средство. Всеобщее распутство товарищества, которым нацисты соблазнили немцев, унизило этот народ до самой последней степени. Нельзя упускать из виду, что товарищество действует как яд на до ужаса важную сторону души человека. Еще раз: яды могут делать счастливыми; душе и телу могут быть нужны яды; в какой-то ситуации яды незаменимы и полезны. Несмотря на все это, они остаются ядами.
Товарищество – чтобы начать с самого главного – полностью устраняет чувство личной ответственности, как в гражданском, так и в религиозном смысле, что значительно хуже".
Школа, университет, спортивная секция, коллектив на работе, дружеская компания и т.д. Пребывание в любом коллективе лишает человека его индивидуальности и усредняет его личностный уровень развития с самым низким уровнем этого коллектива, это неизбежно. Толпа отупляет, озверяет. Одиночество - спутник и пастор свободы.
"Потому что товарищество предполагает фиксацию духовного, нравственного уровня товарищей на низшей, каждому доступной ступени. Товарищество не выносит дискуссий: любая дискуссия в химическом растворе товарищества тотчас приобретает аромат и цвет отвратительного нытья или вонючей кляузы, в условиях товарищества любая дискуссия – смертный грех. На почве товарищества не вырастают мысли, но только массовые представления самого примитивного свойства – вот они-то совершенно неотделимы от товарищества; тот, кто пытается от них избавиться, тем самым ставит себя вне товарищества".
Внутреннее отчаяние Хаффнера расло с каждым днем. Тот примитивизм, та животная жестокость, тот радикальный милитаризм и реваншизм, политический авантюризм который проповедовали нацисты повергал писателя в глубокое уныние. Он уже никак не мог ощущать себя своим здесь. Его страна оказалась поражена смертельным ядом нацизма. Его народ вновь впал в массовый психоз. Дуэль превратилась в бегство.
РЕЗЮМЕ
Проблема конфликта личности и общества будет существовать столько, сколько существует человек. Данной проблематике посвящены тысячи томов. Поколения философов и литераторов пытались разрешить различными путями этот конфликт. Но вопрос в том, нуждается ли он в разрешении? Возможно он сам по себе является стимулом, рычагом необходимых преобразований во взаимоотношениях между личностью человека, его свободой и обществом.
Так или иначе, книга Себастьяна Хаффнера достойна прочтения, поскольку является прекрасным памятником культуры и источником свободной мысли.
«Человек может быть самим собой лишь до тех пор, пока он один; и если он не любит одиночества, он не будет любить свободы; ибо только когда он один, он действительно свободен». — Артур Шопенгауэр