Это было в конце 60-х годов. Мне было шесть лет. Мои родители собрались в отпуск по путевке в Кисловодск. Но сначала мы должны были попасть в Белую Церковь, а точнее, в небольшое украинское село в восемнадцати километрах от этого города. Называлось оно Устиновка. Там жили мои дедушка и бабушка, которых я пока ещё видел только на фотографиях.
Сначала мы летели военным самолётом ИЛ-14 до Киева, благо такая возможность у моего отца была. Наш багаж состоял из листов кровельного железа, списанного самолётного топливного бака, подарков для дедушки и бабушки, и чемодана с нашими вещами.
В полёте один из лётчиков, пригласив меня в кабину экипажа и усадив на правое кресло, одел на меня наушники и разрешил подержаться за штурвал. Я услышал какие-то непонятные слова и лёгкое потрескивание. Держась за штурвал, был в полной уверенности, что управляю самолётом - ведь я уже посмотрел фильм "Последний дюйм".
Ещё мне запомнился запах, этот непередаваемый запах кабины пилотов!
Это был мой второй полёт. Как рассказывала мне мама, впервые это произошло, когда мы летели из Будапешта в Москву. Но этого я помнить не мог - ведь мне ещё не было и года. Мама говорила, что во время перелёта она кормила меня грудью. Так что авиация вошла в меня буквально с молоком матери. Возможно, в последствии, это повлияло на выбор моей будущей профессии.
После посадки на одном из военных аэродромов вблизи Киева, мы разместились в небольшой гарнизонной гостинице. Единственное, что мне запомнилось, это слово "радиво", которое было написано краской под одной из розеток.
Потом мы поехали на автомобиле "Победа" в Киев. В том возрасте я был уверен, что, когда шофёр нажимает на тормоз, снизу вылезает железный штырь, который цепляется за асфальт и машина останавливается. Я не мог понять, как будет проходить торможение на Киевской брусчатке.
Ещё мы побывали с мамой, которая была человеком верующим, в Киево-Печёрской лавре. Там мне, тоже, очень понравилось, хотя тогда я, конечно же, не понимал, что нахожусь в Святая Святых православия.
Утром мы приехали на аэродром, и я заметил, что наш самолёт выглядит как-то не так: хвостовая часть была на земле, а нос был задран. Лётчики, наверное, немного не рассчитали с центровкой при загрузке, но это для меня стало понятно через много лет. Это недоразумение было быстро устранено, и мы полетели в Белую Церковь. Затем, на электричке мы доехали до Устиновки.
Папа был в форме полковника авиации, которую он любил и умел носить. Я не мог понять, как ему это удаётся. Позже до меня дошло, что это и есть военная выправка.
На пустынном перроне, станционный служитель, который находился на приличном расстоянии от нас, взял под козырек. Папа поприветствовал его в ответ. Меня это немного удивило, так как в Москве подобного я не замечал.
До деревни мы поехали на телеге, запряжённой парой гнедых лошадей. Они были красивые, ухоженные, и с добротной упряжью. У одной из них красовалась белая звёздочка на лбу. Ехать нам было недалеко, но эта поездка произвела на меня не меньшее впечатление, чем полёт в кабине самолёта. Я обратил внимание, что здесь всё другое: электричка, вокзал, лес, запахи и люди...
Да, папа мой любил лошадей и умел с ними обращаться. Когда его в 1939 году призвали в ряды РККА, это ему очень помогло. Как он позже мне рассказывал, в их стрелковой части был строптивый жеребец, с которым никто не мог справиться, а отцу это удалось. Именно благодаря этому он стал сержантом. Службу он проходил в Чечне и отзывался о чеченцах, как о хороших воинах.
Началась война. Отец был направлен в штурманское училище, и в начале 1943 года прибыл на Ленинградский фронт в качестве стрелка-бомбардира. Войну он закончил штурманом эскадрильи, совершив 360 боевых вылетов, не получив при этом ни одной царапины. Скорее всего, если бы он оставался в пехоте, шансов выжить в 1941-1945 годах у него было бы немного. В его судьбе умение мастерски обращаться с лошадьми, имело решающее значение. Конечно, это только мои домыслы. А вот то, что отец познакомился с моей мамой, Тамарой Петровной, на фронте - это факт. В результате череды этих событий, через много лет, на свет появился я.
Итак, мы подъехали к дедушкиной усадьбе. Первое, что я увидел: белую крытую очеретом (соломой), хату и дедушку с бабушкой, которые вышли нас встречать.
Дедушка, звали его Порфентий Митрофанович, был высоким и сухощавым, с жёсткими усами и строгим взглядом из-под густых бровей. Он показался мне каким-то персонажем из старых фильмов про врагов советской власти – кулаков, что в общем-то, оказалось недалеко от истины.
Уже будучи взрослым, я узнал, что его отец, мой прадед, был волостным старшиной. Имел много почтовых троек и нелепо погиб от удара копыта своего же коня. Его жена, Анастасия, моя прабабушка, прожила 102 года и до последнего дня могла с первого раза попасть ниткой в игольное ушко. Она знала наизусть "Роксалану", не будучи грамотной, и в молодости лихо управлялась с почтовой тройкой. Любила пошутить и, когда в селе появилось радио, говорила: - "Скоро вы не только слышать, но и видеть будете то, что говорят из города Вашингтон". Об этом, через много лет, мне поведала моя любимая тётя Оля. От неё же я узнал, что дед мой ни дня не работал в колхозе - он был единоличником. Сметану его собственного производства очень любили белоцерковские евреи. И не только они… От призыва в РККА он уклонился, но успел недолго послужить в царской армии на территории Польши (тогда ещё это была Российская империя). В 30-е годы, спасаясь от голода и возможных репрессий, дед, по совету тех же белоцерковских евреев, уехал с семьёй в Москву. Устроился извозчиком где-то в Марьиной роще. Там же моему отцу посчастливилось окончить десятилетку.
От бабушки, которую звали Васса, на меня сразу же повеяло добротой и чем-то очень вкусным. Нас, конечно, со всем гостеприимством, усадили за стол, и я впервые узнал вкус настоящего украинского борща со сметаной и пампушками. Всё это приготовлено было в печи.
Внутреннее убранство хаты было скромным: земляные полы, никелированная кровать, над которой висело ружьё, в красном углу иконы в рушниках. Но всё это было как-то прибрано, чисто, и на своих местах.
На следующий день приехал грузовик с нашим багажом. Железо аккуратно сложили, а бак поставили в саду под яблоней. Через пару дней родители уехали в Кисловодск, и началась моя вольная жизнь.
Я обследовал хозяйство деда, которое состояло из большого фруктового сада, огорода и целой плантации кукурузы. Кроме этого, были ещё пчелиные ульи, собака по кличке Цыган, которая по началу нехотя облаивала меня, но после грозного бабушкиного: - "Пошел в буду!", пёс смирился и больше не обращал на меня никакого внимания. Ещё в хозяйстве были куры, под предводительством важного красавца петуха, коза и огромный, как бегемот, кабан. Как-то раз бабушка убиралась в хлеву, где жил этот монстр. Электричество там, конечно же, отсутствовало. Мне нужно было с лопатой в руках и, стоя в дверном проёме, через который дневной свет проникал внутрь, преградить кабану дорогу, в случае если тот ломанётся. Но видимо он сразу понял, что его «тореадор» слаб в коленках и... ломанулся. Загнали в хлев его не скоро и не без помощи соседей. Мой первый «бой» был проигран, хотя никаких выговоров или упрёков я не помню.
Однажды мне захотелось покатать старую, одноосную тележку, которая, как мне показалось, стояла без дела в саду. Случайно я задел ею угол мазанки, и, о ужас, он отвалился. Я почувствовал себя преступником. Но бабушка молча и, даже с какой-то спокойной улыбкой на лице, замесила в тазу глину и заделала угол. Когда глина подсохла, она побелила его. И в этот раз меня никто не отругал.
Один раз я увидел, как моя бабушка Васса разговаривала на улице с соседкой. Почти не глядя и не прерывая разговор, она одним ударом своей клюки убила проползающую рядом змею и ловко отбросила её в придорожный бурьян. Без всяких там «охов» и «ахов», они продолжили свою беседу.
Дед даже разрешил мне покататься на своём большом, видимо, трофейном, немецком велосипеде. Правда, получалось пока только "под рамкой", но это было не важно. Важно, что именно тогда я сделал свой первый глоток свободы и беззакония. Выехав на велосипеде за ворота, я направился к деду Андрию - родному брату моего дедушки. Был он таким же высоким и худощавым, как и дед Порфентий, но только без колючих усов и, какой-то, совсем не строгий. Глаза его всё время улыбались. Любил он и пошутить. Я зашёл в его хату и увидел на стене фото, на котором он с дедом Порфентием были с саблями и в царской форме. Дед Андрий налил мне в стаканчик вишняка. Я до сих пор не знаю: было ли это вино или сок. Но ничего более вкусного я больше никогда не пробовал. Так началась моя алкогольная карьера.
После этого я выскользнул на улицу и подошёл к колодцу, и, открыв крышку, свесился вниз, с любопытством оценивая его глубину. В следующий момент дед Андрий подскочил и, подхватив меня на руки, заплакал навзрыд, что-то приговаривая. Успокоившись, он набрал из колодца ведро воды, зачерпнул её кружкой, и подал мне. Я сделал несколько глотков, и вода мне показалась очень вкусной и сладкой.
В следующий раз я зашёл в гости к нашим соседям. У них был большой кирпичный дом. Хозяин его, по-моему, был председателем колхоза. Я поздоровался и сказал:
- "Люди добрые, налейте доброго вина".
Уж не знаю, кто меня этому научил, наверное, мои знакомые хлопчики. Хозяева улыбнулись и пригласили меня к столу. Вина, правда, не налили, но накормили так, что потом я еле поднялся со стула. В просторной комнате, где мы обедали, на стене висел портрет красивого мужчины в гусарском ментике. Наверное, эти люди чтили память и гордились своими предками.
На следующий день я познакомился с босоногой, чумазой девчонкой. Чем мы занимались я не помню, но было интересно и весело.
Зато я хорошо запомнил, что, в то время, когда мы жарили сало на костре с моими знакомыми мальчишками, подъехала подвода. Возница бросил вожжи в телегу и направился в сторону дедовской хаты. Как только он скрылся из виду, я забрался в телегу, взял в руки вожжи и крикнул:
-"Но, пошли!"
И лошади пошли. Наверное, мне захотелось повыпендриваться перед местными ребятами, а, может, взыграли мои ямщицкие гены. Благо, рысаки мне попались спокойные. Через минуту нас настиг их хозяин. Запрыгнув на телегу, он отобрал у меня вожжи, и мы вернулись на прежнее место стоянки. Оказывается, этот человек был лесником и приезжал к моему деду поговорить насчёт дров. И опять мне не попало, но через пару часов шашлыки из сала дали о себе знать. Мне поставили раскладушку под огромной, тенистой грушей поближе к уличному туалету, где я и пролежал до вечера, наблюдая, как груши срываются с веток и, падая вниз, с брызгами разбиваются о землю. Это было моё первое и последнее пищевое отравление.
Вскоре приехали родители, и я понял, что моя лафа закончилась.
На утро следующего дня дед с отцом наметили заколоть кабана. Я просил разбудить меня. Очень хотелось в этом поучаствовать. Но, конечно, никто этого не сделал. Сквозь сон я услышал его предсмертный визг.
Потом из разговоров взрослых я узнал, что папа колол кабана офицерским кортиком, но, видимо, уже утратил навык и что-то пошло не так. Когда я вышел на задний двор, то увидел уже осмолённого соломой кабана. Даже сохранилась фотография, где я сижу на нём и мои ноги совсем не достают до земли.
После разделки мяса кабана, я попросил маму дать мне поросячий хвостик, но я его не получил. Видимо, обращался не в ту инстанцию.
Через пару дней мы давили сок из яблок и груш. Собрав падалицу и тщательно промыв и отсортированы её, бабушка давила толкушкой эти плоды в чугунном казане. Затем смесь закладывалась в полотняную торбу, которая помещалась под пресс. Папа изо всех сил закручивал его, а сверху устанавливался рычаг, которым мы общими усилиями выдавливали сок. Сок пузырился пенкой, был мутным, но очень вкусным.
На следующий день отец с дедом кололи дрова. Мама сказала, что у дедуси получается лучше, чем у Вани и он совсем не устал. На тот момент дедуси было уже за 70 лет, а его сыну, моему отцу, - 47.
Прошло 10 лет. Закончив 9-й класс, я с родителями приехал на похороны моего деда, которые прошли тихо и скромно по православному обряду, с кутьёй и блинами. На поминках я понял, что моего деда люди в селе очень уважали.
После 9-го класса всем нужно было проходить производственную практику. Мне посчастливилось этим заниматься в местном лесничестве в трёх километрах от села. Путь туда пролегал через, совсем не похожий на подмосковный, украинский лес. На краю гайдамакской долины росла огромная дикая черешня. Я каждый раз забирался на неё и поедал ещё не совсем спелые ягоды. Нашей группой из четырех человек и одной лошади с телегой руководил всё тот же лесничий, у которого в детстве я пытался угнать его конный экипаж.
Ко мне он относился с теплотой, вспоминая деда добрым словом. Однажды, возвращаясь из леса, я встретил свою босоногую и чумазую подружку, которая превратилась в стройную, белокурую девушку. Она уже училась в Киевском хореографическом училище. Я её, конечно, не узнал, но она каким-то необъяснимым образом признала меня. Мы о чём-то поговорили. Наверное, вспоминали прошлое. Видимо, мы уже очень повзрослели, и стыдились наших детских проделок.
Пришло время нашего отъезда в Москву. Мы заехали на пару дней в Белую Церковь и там я встретился с дочерью тёти Оли – Ларисой - моей сестрой. Виделись мы с ней впервые. Она была на год младше меня, но выглядела очень эффектно.
По-моему, мы сходили в кино. Запомнилось, что, потом шли по какой-то тенистой аллее и вся дорожка была усыпана упавшими сливами. Мне даже захотелось их собрать, но я тогда ещё не разучился стесняться. После школы Лариса окончила Московский мединститут и всю жизнь проработала детским врачом. Все эти годы мы поддерживали с ней тёплые, родственные отношения. Слава Богу, тётя Оля жива, но очень слаба. Лариса находится рядом с ней в Белой Церкви, борясь из последних сил с болезнью матери. Дай Бог, им пережить эти ужасные времена.
Июнь 2023 г.