Как специалиста по посттравматическому стрессовому расстройству, имеющего долгую, постоянную практику лечения американских военных, меня пригласили работать в комиссию по делам военнопленных.
Каждый раз, когда я приезжала в Вашингтон по делам комиссии, кто-нибудь обязательно да спрашивал, посетила ли я уже мемориальный музей холокоста. У меня был опыт возвращения в Аушвиц, я стояла на той земле, где когда-то меня разлучили с отцом и матерью, – под тем небом, которое приняло моих родителей, когда их плоть стала дымом.
Зачем мне ходить в музей, где мне будут рассказывать об Аушвице и других лагерях смерти? Что нового мне там скажут? Приблизительно так я и думала.
Прошло шесть лет моей работы в комиссии, и все шесть лет я не стремилась переступать порог музея. Но вот однажды утром сижу я в нашем конференц-зале за столом красного дерева, моё имя выгравировано на стоящей передо мной маленькой табличке, и меня вдруг осеняет.
Я осознаю, что было тогда и там и что есть сейчас и здесь. Я доктор Эгер. Я выбралась.
Пока я обходила стороной мемориальный музей, пока убеждала себя, что не нужно мне вновь сталкиваться с прошлым, поскольку я уже преодолела его, – видимо, какая-то часть меня всё ещё оставалась там, в лагерях смерти. Часть меня ещё не стала свободной.
Именно поэтому, собрав всю свою волю, я пошла в музей. Как я и боялась, это оказалось мучительно. Меня переполняли чувства, и я едва могла дышать, когда увидела фотографии платформы, на которую в мае 1944 года в Аушвиц прибывали поезда.
Потом я подошла к вагону для скота. То была точная копия старого немецкого железнодорожного вагона, который был предназначен для перевозки домашней скотины, но в котором перевозили нас.
Посетители могли забраться внутрь и оценить, насколько это место было тёмным и тесным; почувствовать, каково было здесь находиться, когда людей набивали так плотно, что приходилось сидеть друг на друге; вообразить, как на сотни людей могло быть одно ведро для воды и одно ведро для испражнений; представить, как мы ехали и день и ночь без остановок и единственной едой была буханка чёрствого хлеба, выдаваемая на восемь, а порой на десять заключённых.
Перед входом в вагон я застыла, словно парализованная. За мной толпились люди, молча и с почтением ожидавшие, когда я зайду внутрь. Тянулись долгие минуты, а я не могла это сделать; мне понадобились все силы, чтобы заставить себя поднять сначала одну ногу, потом вторую и втиснуться в узкую дверь.
Внутри вагона меня охватил ужас, и на минуту показалось, что сейчас начнётся рвота. Я сжалась в комок, вспоминая те последние дни, когда видела родителей живыми. Неумолимый стук колёс на путях. Тогда мне было шестнадцать, я не знала, что мы едем в Аушвиц.
Не знала, что скоро и мать и отец будут убиты. В дороге нужно было выдержать все лишения и неопределенность. Но почему-то те переживания, казалось, было проще переносить, чем теперь заново.
На этот раз мне пришлось прочувствовать всё. На этот раз я плакала. Я потеряла счёт времени, сидя в темноте со своей болью, почти не замечая, как другие посетители входили, стояли рядом со мной и шли дальше. Я просидела там, наверное, час или два.
Когда я наконец вышла, то почувствовала себя иначе. Стало чуть легче. Пришло чувство опустошённости. Мои горе и страх никуда не делись. Я от всего вздрагивала: от свастики, глядевшей на меня с каждой фотографии; от застывших глаз офицера СС, стоявшего на страже. Но, вернувшись в прошлое, я позволила себе проявить чувства, от которых столько лет бежала.
Есть много веских причин, почему мы избегаем своих чувств: одни вызывают душевный дискомфорт; другие кажутся нам ошибочными, и мы думаем, что не должны их испытывать; некоторых мы боимся, поскольку они могут ранить близких нам людей. И есть чувства, пугающие нас тем, что они могут означать, – они могут рассказать о выборе, который мы сделали или который собираемся совершить.
Но пока вы избегаете своих чувств, вы отрицаете реальность. Так что пригласите своё чувство войти в вашу жизнь и побудьте с ним. После чего решите, как долго вы собираетесь его удерживать.
Если мы всё время отрицаем собственные чувства, нам порою бывает трудно даже разобраться в них, не говоря о том, чтобы уметь их переживать, выражать и в конце концов отпускать.
Довольно часто мы принимаем за чувства свои мысли. Поразительно, как часто я слышу что-то вроде «Чувствую, сегодня днём надо бы съездить в центр по делам» или «Есть у меня такое чувство, что мелирование сделает твой взгляд ярче».
Это не чувства! Это мысли. Идеи. Планы. Чувства – это энергия. С чувствами можно поступить только одним способом – и нет другого выхода, как только пережить их. Нам нужно просто быть с ними, с нашими чувствами. Требуется очень большая смелость, чтобы быть, без необходимости что-то с чем-то делать, – просто быть.
Так мы освобождаем себя из тюрьмы избегания: позволяем чувствам прийти. Позволяем им пройти через нас. И затем отпускаем их».
Эдит Ева Эгер. ДАР. – Манн, Иванов и Фербер, 2021.