Весна 1715 года была слишком холодной. Казалось, балтийская зима отступать не собиралась. Скованный льдом Ревель видел лишь мокрый снег да серые плоские облака, тонувшие в морской дали. Вслед за утренней мглой на город к трем пополудни спускался мрак. И тогда улицы и перекрестки заполняли тени – в свои права вступали военные караулы и пикеты, занимавшие дозоры на подходах к порту и у городских ворот. Они же таились в переулках, готовые схватить любого подозрительного человека.
Текст: Дмитрий Копелев. фото предоставлено М. Золотаревым
Город словно замер. Мало кто из жителей знал, что в Ревель (ныне – Таллин) инкогнито прибыл сам генерал-адъютант граф Павел Иванович Ягужинский, храбрец и красавец, выполнявший самые ответственные поручения государя. По его распоряжению в Ревеле был установлен режим секретности, и никто не смог передать врагу тайную информацию о том, что идет спешное вооружение трех быстроходных фрегатов: «Святого Петра», «Святого Павла» и «Самсона». Ждали только, «когда добрый ветр нашим кораблям будет», тогда и «крепкий» караул через пару дней после выхода фрегатов в море можно было бы снять. Наконец 9 апреля летучий отряд под командованием норвежца Питера Бредаля вышел из гавани и направился к берегам Курляндии. Начало операции не задалось: в тумане корабли потеряли друг друга и вынуждены были действовать поодиночке. Однако Бредаль не сплоховал. Зная, что возле Эзеля и Гогланда видели трех шведских корсаров, он обрушился на них на своем 34-пушечном «Самсоне» и пощелкал вольных охотников как орехи: 11 апреля возле Виндавы после жестокого боя был пойман 18-пушечный «Единорог», 12-го без сопротивления спустил флаг 14-пушечный «Эсперанс», и, наконец, 16-го попался 14-пушечный «Стокгольм-Галлей». Дрался «Стокгольм-Галлей» отчаянно, был весь изрешечен ядрами, а потому уже ни к чему не годен. Бредаль приказал судно сжечь. Командовали плененными кораблями «наиглавнейшие каперы шведские» – Авеман и Стром.
Получив известие об успехах Бредаля, Петр пришел в доброе расположение духа и повелел 19 пушечными залпами с Петропавловской крепости отпраздновать победу, а трофеи и пленных доставить в Петербург. Это был первый настоящий успех России в каперской войне...
Отрадно представить, сколь артистично выглядел неутомимый «работник на троне» Петр Михайлов в различных примеряемых им «трудовых» ипостасях: с плотницким топориком и пилой в мозолистых руках на верфях, с ножницами для брадобрития, со станками в своей токарне или неизменной походной аптечкой с хирургическими инструментами. Но рискнем предположить, что наиболее комфортно чувствовал себя царь на корабельной палубе со своими штурманскими приборами, любимыми квадрантами и буссолями. В бостроге «аглицкого сукна», широких штанах, чулках серой шерсти, остроносых башмаках и шерстяной матросской шляпе он был на одной волне с окружавшими его матросами, по-свойски общался с морскими волками, водил их в винные погребки и щедро поил. В этих портовых тавернах долговязый «капитан Петр» легко сошел бы за предводителя лихой разбойничьей ватаги, и не удивлюсь, если подобная мысль его не раз посещала. Иначе чем объяснить, что во время Великого посольства, приватно встречаясь в апреле 1697 года в Митаве с герцогом Фридрихом Казимиром, «московский бомбардир», облачившись в матросское платье, умудрялся успевать посещать местные питейные заведения, где, представляясь «шкипером с царского капера», бражничал и сквернословил на нижнесаксонском наречии.
Через два месяца Петр Михайлов чуть сам не познакомился с настоящими каперами. В июне 1697-го Великое посольство направлялось из Пиллау в Голландию, и датское правительство снарядило для его сопровождения военный конвой. И в последний момент предложило отказаться от избранного маршрута и добираться сухим путем. Морское путешествие признали в Копенгагене опасным из-за прихода в Балтийское море французской военной эскадры под командованием известного корсара Жана Бара. Он доставил в Данциг претендента на польский трон принца де Конти и теперь «шатался на Варяжском море».
ЗНАМЕНИТЫЙ КОРСАР
В Копенгагене понимали масштаб угрозы. Жан Бар, простой моряк из Дюнкерка, был настоящей знаменитостью своего времени. Став офицером королевского флота и получив адмиральский чин, он так и не освоил грамоту, вместо подписи до конца жизни выводил каракули. Это, впрочем, ничуть не мешало ему быть выше всех на голову в своем деле и до конца дней сохранять честолюбивый и строптивый характер. Море было для Бара родной стихией, он никогда нигде не учился и руководствовался каким-то врожденным чутьем. Самые верные тактические решения он находил, когда действовал на свой страх и риск, доверяя своей интуиции и опыту.
«Король-солнце» Людовик XIV души не чаял в грозном корсаре, поэтому для Бара, захватившего на своем веку сотни вражеских кораблей, даже Версаль был не указ. В летописях королевского двора сохранилось предание о первом посещении Баром монаршей резиденции, шокировавшем придворных. Корсар, привыкший к грубому настилу корабельной палубы, постоянной качке и соленым брызгам, почувствовал себя в зеркальной галерее не в своей тарелке. Время шло, он понятия не имел, сколько еще часов ему предстояло ждать аудиенции. Не зная, как скоротать время, моряк подошел к окну, достал из кармана глиняную трубку и закурил. Лакеи осторожно намекнули гиганту, что в королевских апартаментах следует соблюдать правила, но осеклись под пристальным взглядом синих глаз: «Курить я пристрастился на королевской службе и менять это правило не вижу причин». Пришлось доложить королю о вызывающем поведении посетителя. Людовик XIV нахмурил брови, но, поняв, о ком идет речь, рассмеялся: «Наверное, это Бар – пусть себе курит»...
В 1696 году умер польский король Ян III Собеский, и в Польше наступило безвластие. Между несколькими кандидатами развернулась острейшая борьба за престол. Один из главных претендентов, кузен Людовика XIV принц Франсуа Луи де Бурбон, герцог де Конти, получив поддержку части польских магнатов, был избран королем. Это вызвало крайнее недовольство в Москве, приложившей все силы, чтобы не допустить француза на престол. Принц де Конти с вооруженным корпусом направился в Польшу, но безнадежно опоздал. В Европе шла война, сухопутные пути, связывавшие Францию с Восточной Европой, проходили по территориям враждебных для Парижа государств. Принца Конти решили доставить в Данциг морем, выполнение этой миссии поручили Бару. В начале сентября 1697 года семь его кораблей ускользнули из блокированного Дюнкерка. Они уже миновали Остенде, когда наскочили на 11 стоявших на якоре английских кораблей. Приготовившись к бою, французская эскадра прибавила парусов и на всем ходу проследовала мимо неприятеля. Британцы кинулись в погоню, но в сгустившихся сумерках потеряли французов из вида. Когда опасность миновала, принц осведомился у командующего, как он бы поступил, догони их англичане. «Я бы не сдался, – ответил Бар, – я все предусмотрел. Мой сын стоял с факелом у крюйт-камеры. По моему сигналу он взорвал бы корабль». Услышав это, принц побледнел, потом посерел, затем покрылся красными пятнами: «Ваше лекарство страшнее самой болезни. Я запрещаю вам употреблять его, пока я на вашем корабле».
Эскадра благополучно добралась до Данцига, однако польской короны Конти так и не получил. Польским королем стал поддерживаемый Петром I курфюрст Саксонии Август Сильный.
Это было последнее дело Бара. Судьба так и не свела его с русским царем. А вот с сыном Жана Бара, вице-адмиралом Франсуа-Корнилем Баром, российский монарх встретится двадцать лет спустя – во время своего визита во Францию.
НЕМНОГО ТЕРМИНОЛОГИИ
Сделаем небольшую паузу и определимся с терминологией. Собственно, род занятий капера помогает определить история самого слова. В древние времена латинское capire означало «завладевать, захватывать». В Европе слово «капер» применялось главным образом в странах Балтийского и Северного морей. Оно происходило от голландского kареn («захватывать, грабить, воровать») и kaper («легкое морское судно»). Во французском языке глагол capturer означает «поймать, захватить, взять в плен». Любопытно, что французский глагол сарéеr означает буквально «ложиться в дрейф» – типичное поведение для того, кто сидит в засаде и поджидает жертву. В России производными от слова «капер» стали «каперить», «каперствовать», «каперщик».
В англоязычных странах для определения каперства употреблялся термин «приватиры» (от лат. privatus – «частный, неофициальный»). Понятие это использовалось одновременно для обозначения и вооруженного приватирского судна, укомплектованного частным лицом, и его командира, а также членов экипажа. Сам же род занятий получил название «приватирство».
Лиц же, занимавшихся каперством в странах Средиземноморского региона, называли «корсарами» (итал. corsaro, франц. corsaire), и оно приобрело более широкий культурный подтекст. Происходило слово от латинских currere – «бегать», cursus – «бег, плавание», cursorius – «быстрый, легкий на ходу». Появилась даже деталь одежды, обязанная своим происхождением корсарам, – так называемые корсарские штаны, затянутые под коленом. В литературной традиции XVI–XVII веков понятия «корсар», «пират» и «форбан» часто выступали синонимами и употреблялись в отношении злодеев и негодяев, промышлявших морским разбоем. Между тем каперство было понятием совершенно особым и, несмотря на многие общие черты, роднящие его с пиратством, относилось к числу занятий несколько иного свойства. Прежде всего благодаря тому, что представляло собой форму морского разбоя, организованного государством.
Заниматься каперством можно было, только имея соответствующее разрешение правительства – так называемое каперское свидетельство (англ. letters of marque; франц. lettres de marque). Его получение обставлялось необходимыми юридическими формальностями и основывалось на выполнении нескольких важнейших принципов. О них мы можем судить на основании принятых в Российской империи «Правил для партикулярных корсаров» от 31 декабря 1787 года. В этом внушительном документе, своего рода квинтэссенции западноевропейского законодательства, содержится 27 пунктов на русском языке и переведенных на английский и французский.
В первую очередь владельцу каперского патента запрещалось владеть более чем одним свидетельством, а также принимать документы на каперскую деятельность от государства-противника или его союзника. В подобном случае он рассматривался как пират. В случае же, если собственник или командир корабля, вооружавший его на свой страх и риск, желал иметь свидетельство от иностранной державы, он должен был получить на то разрешение своего правительства. Экипажи каперского судна подпадали под юрисдикцию специального адмиралтейского призового суда, который определял ценность захваченного приза и регулировал все возникавшие спорные вопросы. В том числе и захват корабля. Захватить его разрешалось, если командир при досмотре отказывался представить судовые документы, тем самым скрывая свою государственную принадлежность, не подчинялся приказу показать флаг или лечь в дрейф, а также был заподозрен в ведении контрабандной торговли с неприятелем. При взятии призового судна строжайше запрещалось его грабить: все грузы должны были остаться запечатанными, при приводе судна в порт их описывала специальная призовая комиссия, которая определяла стоимость приза. Только при соблюдении этих правил захваченное судно признавалось законным или «добрым», как тогда говорили, призом, и его выставляли на аукцион. Вырученная сумма после вычета издержек на выгрузку, охрану, судебные расходы, а также доли правительства (как правило, десятой части) распределялась так: треть полагалась арматору, вооружившему судно; треть – поставщику продовольствия, материалов и вооружения; треть – командиру судна и экипажу. Если же суд устанавливал, что при захвате были нарушены правила, установленные каперским свидетельством, командир считался ответственным за нанесенный судну, экипажу и грузу ущерб. К числу таких правил относилось, например, требование при атаке противника поднимать государственный флаг.
Не успел начаться XVIII век, а на континенте уже вспыхнули новые войны. Параллельно разрасталась каперская «эпидемия», опустошавшая торговые артерии и наносившая огромный урон торговле. Два могущественных короля, покровительствовавшие каперам, зажали континент в тиски узаконенного морского разбоя. Французские корсары Людовика XIV терроризировали регионы Средиземноморья, Атлантику и Северное море. А их шведские собратья по ремеслу при поддержке Карла XII подрывали северную торговлю. Молодой честолюбивый король, отстаивая гегемонию Швеции на Балтике, воевал с мощным Северным союзом (Русское царство, Речь Посполитая, Дания-Норвегия и Саксония. – Прим. ред.) и раздал такое количество каперских грамот, что северные моря буквально кишели его подданными, получившими право захватывать суда, принадлежавшие вражеской стороне. В ответ противники выпускали в моря своих каперов. Мир закрутился в каперском состязании.
БАЖЕНИНЫ И КОРСАРЫ
Угроза истощения только встававшей на ноги балтийской русской торговли составляла предмет особого беспокойства царя Петра I. Пример тому – история с кораблями архангелогородских предпринимателей, братьев Осипа и Федора Бажениных, владевших пильной мельницей на реке Вавчуге. А с февраля 1700 года по жалованной грамоте царя Петра они стали хозяевами первой торговой корабельной верфи в одноименной деревне с разрешением «корабли и яхты строить иноземцами и русскими мастерами повольным наймом из своих пожитков» и вести на них торговлю в Голландии и Англии – противников Франции.
Наведываясь в Холмогоры, Петр I частенько заезжал в Вавчугу и подолгу обсуждал с братьями Бажениными торговые дела. Расположившись к ним, царь ходил к ним в гости один, без провожатых, прямиком через глухой Куростровский ельник, откуда открывался прекрасный вид на Двину. Как-то раз с Осипом Бажениным он поднялся на Вавчужскую колокольню и, глядя на открывавшийся перед ним вид, произнес: «Вот все, что, Осип Баженин, видишь ты здесь: все эти села, вся земля и воды, все это твое, все это я жалую тебе моею царскою милостью! Это немного за твою верную службу, за великий твой ум, за твою честную душу!» Если верить легенде, Осип Баженин от царского подарка отказался, заявив: «Не след мне быть господином себе подобных, таких как я». Так ли это было на самом деле, неизвестно. Но нет сомнения, что царь высоко ценил заслуги Бажениных и изустно пожаловал им по берегу Двины для корабельного дела 2470 десятин леса.
Однако попытки Бажениных наладить торговлю Архангельска с Лондоном и Амстердамом ждали препятствия: отправленное ими в 1705 году в Англию транспортное судно «Андрей Первозванный» было ограблено французскими корсарами. Раздосадованный Петр отправил в Париж своего доверенного Андрея Артамоновича Матвеева, сопроводив его посольской грамотой с просьбой предоставить гарантии безопасного мореплавания для русских кораблей. Но никакой реакции на обращение русского царя не последовало. А в 1707 году Баженины потеряли еще одно судно: «Апостол Петр», возвращавшийся из Лондона в Архангельск был захвачен и сожжен французскими корсарами, товары были конфискованы, команда «обобрана» и высажена на остров Кильдин. Такие безликие сводки о происшедших в Баренцевом море событиях иногда приобретают краски – начинают говорить архивные документы, из которых неожиданно выясняется, что виновником захвата был старинный компаньон Жана Бара. Неизвестные материалы о кильдинском захвате, три века пролежавшие в Российском государственном архиве Военно-морского флота, обнаружил архангелогородский историк Игорь Гостев, великодушно поделившийся с нами своим открытием.
Оказывается, 7 июля 1707 года два стрельца, Симон Домрин и Гаврило Самозер, явились с острова Кильдин в Кольский остров и рассказали, что несколько дней назад пришли «за тот Кильдин остров в Сальму (пролив, отделяющий остров Кильдин от материка)» четыре английских торговых корабля, скрывавшиеся от преследования семи «воинских французских кораблей». На пятый день после прихода англичан появились и сами французы. По оценке стрельцов, «на тех де кораблях оружия многое число – в три ряда пушек, и людей многое ж число».
В тот же день французы прибыли в Кольский острог, встретились с местным воеводой и в знак своих добрых намерений отпустили из плена 29 двинских солдат и одного матроса с корабля братьев Бажениных, а также четырех солдат, которых по царскому указу отправили «в споможение Саксонскому королю». В списке освобожденных значились еще какие-то иностранцы. Однако, как выяснилось, покидать Кильдин французы не собирались. Блокировав подходы к Архангельску, они в течение двух недель уничтожали «иноземцев торговых людей корабли разбивали и в полон брали, и корабли многие пожгли». Встревоженный местный воевода послал на Кильдин подьячего Алексея Рекункова со стрельцами. Тот явился на флагманский французский корабль и увидел невысокого офицера, чьи распоряжения команда выполняла безукоризненно. В составленной «сказке», приложенной к донесению в Москву, Рекунков назвал имя французского командира – «крейз адмирал дю Форбен». И невдомек было в Архангельске, какой гость заявился в Белое море. А вот в Англии и на Средиземном море о графе де Форбене знали не понаслышке.
«КРЕЙЗ АДМИРАЛ ДЮ ФОРБЕН»
Всего 19 лет минуло шевалье де Форбену, когда он попал на Средиземном море на службу на королевские галеры. Однако человек, вздумавший бы назвать его «незрелым юнцом», сильно рисковал. К 19 годам жизненный путь шевалье изобиловал разнообразными приключениями. Причиной тому – необузданный характер и неукротимый темперамент юноши. Происходил Клод де Форбен из младшей ветви древней дворянской фамилии, корни которой растут из шотландского графства Абердин. В середине XIV века основатель французской ветви фамилии Пьер Форбс поступил на французскую службу, а его сын, Гийом де Форбен, уже прочно обосновался в Провансе. Богатые и влиятельные, Форбены вскоре заняли видное положение в столице графства, старинном Эксе, и в морских воротах Южной Франции – древнем Марселе. Одним из самых известных представителей фамилии стал Паламед де Форбен (1433–1508), заслуживший прозвище «Великий» и игравший важную роль при дворе «доброго» короля Рене Анжуйского, после смерти которого он получил пост великого сенешаля и губернатора Прованса. Гордые Форбены всегда считали своим фамильным делом войну. Они охотно служили в королевской армии и проливали кровь в сражениях против арагонцев, неаполитанцев и каталонцев. Близость моря предопределяла семейные традиции: Форбены отдавали предпочтение флотской службе. Многие из них шли на галеры короля или принимали обеты рыцарей-иоаннитов (госпитальеров) и отправлялись на Родос и Мальту защищать торговые корабли от нападений сарацинов.
Служил на галерном флоте и отец Клода де Форбена, Пьер де Форбен, владелец родового замка Гарданн. Верный заветам предков, он посвятил себя военно-морской службе и, женившись на Анне де Мериньон, дочери армейского офицера Антуана де Мериньона, решил, что все сыновья пойдут по его стопам. Самый младший из них, Клод де Форбен, родился 6 августа 1656 года. Это был неугомонный и шумный сорванец, настоящий «сорвиголова», не ведающий, что такое страх. Как-то раз на мальчугана набросился бешеный пес, но маленький храбрец сунул в пасть собаки шляпу, схватил животное за заднюю лапу и распорол ему брюхо. Мальчик рос раздражительным, болезненно честолюбивым и до крайности вспыльчивым. Его бурное детство заполнили драки со сверстниками, яростные стычки с родителями и скандалы с преподавателями, в одного из которых он запустил чернильницей.
Справиться с мальчишкой никто не мог, а после смерти отца в 1663 году он совсем отбился от рук. Положение взялся исправить двоюродный брат отца, суровый мальтийский рыцарь Луи де Форбен. На юге Франции это имя произносили с придыханием: «командор де Гарданн», как почтительно называли старого воина, всю жизнь провел на море в схватках с турками и барбарийцами. Так юный Форбен попал под жесткий присмотр своего дяди и первое время служил юнгой на галере под его командованием. В разгар войны Франции против Испании и Голландии шевалье де Форбен – так теперь называли молодого дворянина – служил на эскадре мальтийского рыцаря Жана-Батиста де Вальбеля, участвовал в Мессинской экспедиции маршала де Вивона, сражался у острова Стромболи и под Агостой.
Летом 1676 года в составе корпуса мушкетеров он воевал во Фландрии. Затем перешел на службу в сухопутную армию мушкетером. Его горячность не раз становилась причиной ссор, одна из которых в 1677-м закончилась дуэлью. На поединке Форбен убил своего противника, шевалье де Гурдона, и парламент Экса приговорил юношу к смертной казни. Потребовалось все влияние родни, чтобы добиться королевского помилования.
В 1680 году с флотом вице-адмирала Жана д'Эстре Форбен отправился в военную экспедицию в Вест-Индию, затем, под командой генерал-лейтенанта Авраама Дюкена, участвовал в битвах с барбарийскими корсарами и бомбардировал Алжир. В 1685-м Людовик XIV предпринял попытку начать колонизацию тайского королевства Аютия, богатого золотом, алмазами, слоновой костью и пряностями. Рассчитывая превратить Аютию в оплот католической веры, он решил направить в Сиам специальную миссию, чтобы склонить короля Нарая Великого к принятию христианства. Возглавили посольство капитан первого ранга шевалье Александр де Шомон и его коадъютор, скандально прославившийся переодеваниями в женское платье, писатель и член Французской академии Франсуа-Тимолеон де Шуази, получивший известность как аббат де Шуази. Вместе с ними в Бангкок отплыли шесть иезуитов и четыре миссионера. В состав посольства вошел и Клод де Форбен. В марте 1685 года на двух фрегатах посольство отправилось к далеким берегам Юго-Восточной Азии. Плавание прошло спокойно, если не считать бесконечных ссор руководителей посольства с шевалье де Форбеном, решившим, что именно он возглавляет миссию.
Ранней осенью 1685 года посольство достигло Бангкока. На первых порах Форбен сдружился с самым влиятельным министром Аютии, советником короля греком-католиком Константином Геракисом, который называл себя Констанс Фалькон. Происходил он с острова Кефалония и попал в Ост-Индию, устроившись юнгой на английское торговое судно. Прожив несколько лет на Яве, он овладел несколькими языками. В 1675-м, попав в Бангкок, Фалькон стал переводчиком, а затем и ближайшим советником короля. Этот авантюрист умело лавировал между англичанами и голландцами и рассчитывал использовать французское влияние в своих интересах. Благодаря Фалькону Форбен получил возможность встречаться с королем Нараем, и вскоре монарх проникся к нему большим доверием. Форбена назначили «великим адмиралом, генералом армии короля и губернатором Бангкока» и осыпали милостями: ему подарили большой дворец, чернокожих невольниц, алмазы, китайские шелка и двух слонов. Фалькон не на шутку встревожился возвышением своего «приятеля» и начал интриговать против новоиспеченного адмирала. Он пытался опорочить француза перед королем и организовал на него несколько покушений. Чудом оставшись в живых, Форбен счел за лучшее покинуть Сиам, отплыл в Пондишери, откуда вернулся на родину.
Летом 1688-го он прибыл в Рошфор, успев к началу войны Людовика XIV против Аугсбургской лиги. Сражался он лихо, подвигов на счету кавалера Форбена было предостаточно. А после того, как в 1702 году на одном лишь корабле он блокировал порт Анкону, а затем устроил венецианцам и австрийцам настоящий ад в Триесте, имя Форбена гремело по всей Европе. И вот теперь он укрылся в тихом заливе возле Кильдина, высматривая большой английский конвой из 70 судов, направлявшийся в Архангельск. Встретил Рекункова галантный француз вполне дружелюбно и с гордостью похвалился своими кораблями: на каждом из них было более 40 пушек, а общая численность экипажей составляла примерно 2 тысячи человек. Высокомерный кавалер и не думал что-либо скрывать и поведал, как попал в Белое море. Его эскадра покинула Дюнкерк в мае 1707 года и во время крейсерства в Северном море захватила 22 английских торговых судна, а также два военных корабля. Затем Форбен направился в плавание вокруг Кольского полуострова, скрываясь от английских военных конвоев и захватывая встречавшиеся ему на пути торговые корабли, завершив рейд взятием укрывшихся в Кильдине англичан. Сожгли по пути французы и судно Бажениных, экипаж которого Форбен великодушно передал властям Колы.
Теперь же, укрывшись у Кильдина, французы с 16 по 28 июля захватили и сожгли восемь торговых кораблей, два они разбили, оставив на воде, «привязав на гору». Чтобы не портить отношения с русскими, «адмирал» решил вернуть захваченное на кораблях имущество в счет возмещения стоимости оленей, которых «побили и съели воинские люди». Наконец французы покинули местные воды.
Архангельским властям еще долго пришлось подсчитывать размеры ущерба, нанесенного французами. Помимо 22 торговых кораблей из Нидерландов и Англии, а также корабля Бажениных включал он убыль оленей и разграбление изб и амбаров. Визит Форбена нанес ощутимый удар всему товарообороту Архангельского порта: в 1704 году сюда пришли 122 купеческих корабля, в 1705-м – 143, в 1706-м – 147, а в 1707-м – только 133. Но уже на следующий год, когда французские корсары оставили в покое Белое море, у причалов Архангельска пришвартовались 206 торговых кораблей из европейских держав, поспешивших восполнить убытки минувшего года.
Однако кавалер де Форбен оказался не последним французским корсаром, оставившим след в истории Петровской эпохи...
Окончание следует.