Иосиф Бродский в послесловии к "Котловану" Платонова написал, что завидует тому народу, на язык которого нельзя перевести повесть. Он видит в произведении апокалипсис нашего времени, сюрреалистические картины, изображающие конец света.
Но, как ни парадоксально это звучит, в “Котловане” есть место юмору. В нем находит отражение народная смеховая культура, формулой которой вполне могла бы послужить пословица “К смерти готовься, а крышу крой”. Вторая часть этой пословицы не столько о добывании хлеба насущного, сколько о стремлении к высокому (неслучайно в строительной метафоре упоминается не фундамент, не стены здания, а именно крыша, символизирующая высоту, небо). Русскому человеку всегда было мало одного “вещества существования”, ему нужна была истина, требовалось знать смысл жизни - то, что делает его сильнее смерти, позволяет ему смеяться над нею.
Сатирически изображены в повести те герои, которые остановились в поиске истины, приняв за нее что-то еще - генеральную линию партии; “сохранность” собственного тела и т.д.
Неестественным, ходульным представлен активист Сафронов, его мимика и принимаемые им позы комичны свой неуместной театральностью: ““...Сафронов остановился перед всеми в положении вождя ликбеза и просвещения, а затем прошелся убежденной походкой и сделал активно мыслящее лицо”; “Сафронов изобразил рукой жест нравоучения, и на лице его получилась морщинистая мысль жалости к отсталому человеку”; “Сафронов сейчас же выступал вперед своей изящной походкой”.
Сафронов заменяет радио, когда то перестает говорить. Монолог героя содержит метафоры, буквальный смысл которых сводится не к преображению человека под воздействием нового строя, а к пыткам, которым его подвергают: “бросить каждого в рассол социализма, чтобы с него слезла кожа капитализма”; “чтоб сердце обратило внимание на жар жизни вокруг костра классовой борьбы” и т.д. Как видим, замысел фразы и его реализация вступают в диссонанс, который и производит комический эффект.
Заметим, что калека Жачев настроен против радио. Когда радиоточка все же появляется в бараке, он в исступлении кричит:
- Остановите этот звук! Дайте мне ответить на него!..
Калека объясняет Сафронову, почему лучше привести в барак девочку за ручку, чем провести радио: “Она сейчас сахару не ест для твоего строительства, вот чем она служит, единогласная душа из тебя вон!” Обращение к активисту, сконструированное из слова "единогласно" и идиомы "душа вон", содержит сарказм: Жачев отказывает своему собеседнику в способности самостоятельно мыслить. Душа Сафронова не безгласна ("единогласная душа"), но ее голос остается несвободным даже тогда, когда принятие чужой воли грозит человеку гибелью (”душа из тебя вон”).
В “заорганизованной” действительности пролетариат - движущая сила революции - становится помехой в работе бюрократического механизма, палкой в колесе истории, соринкой в глазу функционера, балластом идущего в гору общественника. “Эх ты, масса, масса, - говорит Сафронов заснувшим, не слышащим его рабочим. - Трудно организовать из тебя скелет коммунизма! И что тебе надо? Стерве такой? Ты весь авангард, гадина, замучила!” В авангарде идет, конечно, он, Сафронов.
Процитируем также одну из мыслей деревенского активиста, подозревающего каждого крепкого мужика в тайном вредительстве новой власти: “В руках стихийного единоличника и козел есть рычаг капитализма”. Комментарии, как говорится, излишни.
Соединение бюрократизмов и оборотов естественного языка рождает чудовищ, в том числе чудовищные по своей бессмысленности поступки.
Вощев, приученный к бюрократическим ритуалам, несет собранные на деревенской улице, никому не нужные, брошенные вещи активисту для описи, после чего тот требует, чтобы Настя, взявшая весь этот “имущественно-выморочный остаток”, расписалась в получении “всего нажитого имущества безродно умерших батраков и будет пользоваться им впрок. Настя медленно нарисовала на бумаге серп и молот и отдала ведомость назад”.
Продолжение следует.
