Существуют две разные проблемы, которые между собой не следовало бы смешивать: проблема происхождения языка и проблема возникновения исторически бывших и существующих языков. Первая проблема соотносится с протоязыком и первобытной речью человека разумного, вторая — с праязыком и самобытной речью когда-либо бывших, либо существующих племён и народов, языки которых со временем изменились в плане выражения и содержания, давая начало языкам новоизбранных народностей и государств. Понимание того как первоначально развивался язык, с одной стороны, и способы изучения того как возникли языки новоявленных народов, с другой, должны быть различны. Древнее языкознание, которое сложилось под рукой греков и римлян и повлияло на всё дальнейшее изучение европейских языков, самостийно возникших в прошлом и возникавших вслед новым государственным институтам по всей Европе начиная с IX-X века, как процесс, который не прекращается в наши дни, наряду с пространными описаниями грамматики несло анахронизм в эпоху Просвещения (XVII-XVIII в.в.). Ведь проблема многообразия языков не интересовала античных мыслителей, которые признавали достойным изучения лишь понятный им собственный язык, потому что другие языки, так называемые «варварские», не были для них родными и поэтому воспринимались как нечленораздельная речь, практически недоступная для изучения, что конечно не могло не повлиять на собственные разыскания, возможности которых ограничивались родным языком. Постольку лишь санскрит, древнегреческий и латинский язык получили надлежащее тому описание; при этом описание того же санскрита и древнегреческого проходило независимо друг от друга, лишь за редким исключением римские учёные проводили сравнение обоих языков — латинского и греческого. В античный период не было исторического подхода к языку, отсутствовало понимание того что звуки и формы подвержены изменениям не только во времени, но и в пространстве. Римский философ, писатель, оратор, государственный и политический деятель, М. Т. Цицерон (106-43 г.г. до н. э.), с долей иронии писал, когда предлагал одну из своих этимологических находок, что делает это для того «чтобы подражать нелепостям» греческих философов, так много занимавшихся вопросами происхождения слов. Грамматическая же система европейских языков до начала XIX века базировалась прежде всего на учении греков, несколько изменённом в условиях древнеримской системы образования, впервые преподавшей европейским учёным уроки латинского. А до того ничего принципиально нового в языкознании не произошло; но всё что происходило, было только лишь приспособлением греческо-латинской грамматической школы к национальным языкам и территориальным диалектам, сохранявшим племенные различия наряду с местными говорами. Знаменитая грамматическая школа Древней Греции вошла в историю как александрийская школа грамматики. Благодаря александрийским философам грамматика начиналась как самостоятельная дисциплина. Александрийцы накопили значительный грамматический опыт и выявили основные категории имени. Философы Древней Греции заложили основы фонетики, морфологии, синтаксиса, этимологии, но также определили слово и предложение, установили части речи; лексикологии ещё не было. Латинские памятники датируются VII веком до новой эры, но латинский алфавит складывается только к IV-III векам, и грамматика появляется лишь во II веке до новой эры. Римские учёные занимались лишь тем что применяли знакомые принципы александрийской грамматической школы к латинскому языку, уделяя больше внимания стилистике. Основные грамматические термины были переведены на латинский язык и в своей латинской форме употребляются в настоящее время. Грамматика ими понималась как искусство, которое было ограничено правилами чтения и ударения, разделения на гласные и согласные, построения слога и определения слова и предложения, разделения речи на части и категоризации имени, словообразования на именной основе и сочетания слов; также особенностями греческих диалектов. Римские философы нашли в латинском языке один падеж, которого не было в греческом, — ablativus. В то же время в Древней Индии независимо от греков и римлян проводилось описание грамматической системы ведийских текстов и сопутствующей литературы на санскрите. Одна из веданг посвящена вопросам фонетики и орфоэпии; другая — метрики и стихосложения; третья, — грамматики; четвёртая, — этимологии и лексики. В основе грамматической системы Панини лежит установление первичных элементов и деление слова на общую часть, постоянную основу, и изменяемую часть, окончание. Он провёл детальный анализ морфологического строя санскрита и описал звуковой состав этого языка. Отметим тут, что для учёных и философов Древнего Мира проблемы происхождения греческого и латинского языка и санскрита для древнеиндийских грамматиков в диахронии не существовало, а изучение языков проводилось синхронно с целью описания грамматической системы и составления нормативных грамматик и словарей для дальнейшего обучения и пользования, то есть, из чисто практических соображений. Первые обучали своему языку арабов и персов, вторые — готов и гуннов, а третьи — местное население, потому как санскрит, классический язык древнеиндийской литературы, в V веке до новой эры перестал быть средством повседневного общения и употреблялся только в интеллектуальной и религиозной среде, и усилия прилагались только для того чтобы сохранить правильность произношения Вед, что весьма способствовало дальнейшему изучению санскрита как литературного языка и появлению языкознания в Древней Индии. Так, например, с именем Амарусипха (VI в. н. э.) связывается древнеиндийская лексикография.
Традиционное описание языка не предусматривает его изучения вне грамматической системы и постольку представление об историческом изменении языков не было свойственно ни одной из описательных грамматик древности. Язык рассматривался как вечно существующий изначально и обычно как дар высших существ. И тем не менее, грамматисты не могли не заметить, что язык, ими описываемый, кстати не всегда родительский, как впрочем и язык национальной культуры, со временем изменяется. Иногда они фиксировали различные изменения, которые происходили с языком в реале, сравнивая таковой с тем, каким язык по их мнению должен быть в идеале, что объяснялось «испорченностью» языка, так как человек не способен был заменить или улучшить божественный дар, но мог бы полностью или частично забыть либо испортить его. Едва ли не по этой причине во всех грамматических учениях появлялись многочисленные, но несовершенные этимологии. То философское этимологизирование, которое всегда было свойственно народам в ранний период развития человеческих цивилизаций, заключалось в том чтобы очистить язык от ошибок, допущенных в прошлом, после чего уже обратиться к идеальному языку, сотворённому богами. В таких представлениях этимон является не древнейшим, но «истинным» словом, всегда существовавшим или присно существующим, но почему-либо забытым со временем; намерение же тех ещё этимологов состояло в том чтобы восстановить его как национальное достояние. И в таком состоянии первые грамматики проникли в западноевропейское языкознание и повлияли на традиционные взгляды европейцев, увы, не лишённые научного историзма и психологизма в наше время, несмотря на то что ещё в XIX веке с развитием сравнительно-исторического метода исследования современных и дешифровок ископаемых языков, «извечная» древность санскрита, греческого и латинского языка была поколеблена и поставлена под сомнение. То есть, проблемы праязыка для древних индийцев, греков или римлян в принципе не существовало. Её появление обычно связывается с развитием сравнительно-исторического языкознания, компаративистики, на протяжении всего XX века. Для них актуальной была проблема протоязыка, под которым они понимали соответствующие тому языки, будь это греческий, латинский или санскрит, извечная древность которых не допускала какого бы то не было столпотворения языков. Вследствие чего имеем многочисленные теории и гипотезы и различные версии о происхождении первобытного языка, никак не связанные непосредственно с греческим и латинским языком или санскритом, и смысл которых сводится к тому, что человек, начиная с древнейших времён, стремился найдти ответы на фундаментальные вопросы по языкознанию: «каким образом появляются первые на земле имена?» или «как предыдущие поколения научились своему языку?».
Всё что человек испокон веков не мог вокруг себя объяснить причинно-следственными связями, то он склонен был относить насчёт таинственных и могущественных сил природы, — небесных богов. Никто же не знает, как проявился окружающий мир и откуда пошло всё это многообразие, что его переполняет. Стало быть эту вселенную сотворили всемогущие боги. Здесь и появляется наиболее ранняя теория творения, к которой в первую очередь относится библейская гипотеза, и во вторую — гипотеза о вне земном происхождении языка. Акт божественной речи, по Библии, совпадает с актом рождения мировых стихий, при этом бог называет вещи, которые немедленно проявляются. После того как в мире появился первый человек, он передаёт ему эту способность именовать образы сотворённого мира, но уже по своему. Время от времени бог опять появляется перед человеком как будто из ниоткуда, на воздухе, всё такой же невидимый, но ясно слышимый им. Будучи бесплотным и вездесущим бог вряд ли бы вещал обычным для человека способом, но и человек вряд ли бы услышал его обычным ухом. Постольку общение между богом и человеком происходило не на уровне ощущений, а на каком-то ином незаурядном уровне восприятия, увы, невозможном для среднестатистического человека. А по этой нетривиальной причине всяческие рассуждения о том, на каком таком языке происходило общение между ними, — был ли это язык Септуагинты ли Вульгаты, или это был язык Торы, вообще-то здесь не имеет смысла. Некоторую ясность в подобные рассуждения могла бы внести «Палея» (XIII в. н. э.), памятник древнерусской литературы, излагающий ветхозаветную историю с разными дополнениями из апокрифических рассказов, древнехристианских и средневековых христианских произведений, с богословскими обсуждениями, где между прочим говорится и об этом: «Ангелам же по естеству размевать слова сил и без произносимых речений, а подают друг другу весь глагол помышлением». По другому, бесплотные отражающие сущности не способны поддерживать такое общение, какое бывает на физическом уровне, а всё их естество способствует лишь тому, чтобы соответствующее общение между ними проходило на тонкоматериальном уровне идей. Это должно понимать в том смысле, что не только языковые знаки, но и языки общения не являются идеальными, следовательно, не могли существовать раньше появления на земле человечества, как реальные субстанции, но вот как номинальный продукт жизнедеятельности человека вполне, ведь «на небесах» это общение происходит иначе чем «на земле», без каких-либо там грамматик. Поэтому античные мыслители объясняли происхождение человеческой речи через «божественный дар», так как животные его просто не имеют. Раннее Средневековье было интересно тем, что и служители Христа, и деятели Церкви, всегда готовые признавать дар речи от бога, тем не менее сомневались в том, чтобы бог выступал в лице «школьного учителя», поучающего всех алфавиту и грамоте. Небезызвестно тут высказывание Григория Нисского (IV в. н. э.), великого христианского богослова и философа: бог наделил человека даром речи, но не открыл ему названия вещей. Так же в мифах Древней Индии олицетворением речи стала «царица богов», Вач (санскр. vāc «речь»): в гимне, обращённом к ней, она действует в ранге «космического закона», дхармы, имея статус «всеобщей жизненной силы», праны. Или гипотеза об инопланетном происхождении человеческой расы и всей цивилизации в этом отношении наталкивается на встречные вопросы: каким же тогда образом возникли языки неземной цивилизации, создавшей человека? Навряд ли ответ будет отличаться от тех, которые предлагаются креационной, биологической и социальной теорией происхождения слов и языка. Индийская гипотеза аватара интересна уже тем что она представляет всё дело так, как если бы в первобытном обществе на любой стадии развития рождались особенные люди, которые в своей жизни являлись причиной качественных разрывов как ведущих факторов эволюции, стоящей за квантовым скачком, как определяющей силой, пасущей человеческое стадо. Отсюда логическим продолжением креационной, по сути дела библейской гипотезы, будут гипотезы биологической теории, которая трактует происхождение языка эволюцией человеческого тела, связанной с его прямохождением и развитием органов чувств, речевого аппарата и мозга. Далее, возникновение и развитие лобных долей головного мозга необходимо использовалось вместе с присущей языку генеративной способностью. И поэтому одновременное развитие языка вместе с управляющими функциями головного мозга могло стать той определяющей силой, которая ознаменовала собою очеловечивание животных. Лобные доли отнюдь окончательно развились сравнительно поздно, и до последнего момента они были известны как «бездействующие доли»; тем не менее, из всех долей человеческого мозга лобные оказались самыми «человечными». То же наверняка имели в виду и древнерусские книжники, когда говорили, что «очи — зеркало души, чело — вместилище мысли». И если звукоподражательной гипотезой стремились объяснить явления языка, которые непосредственно связаны с эволюцией органов слуха, улавливающих окружающие звуки, отчего язык возникает в подражание живой и неживой природе, и поэтому звучание слов такого языка очень символично, а их значение естественным образом выводится из наличия или присутствия объективной реальности под видом одушевлённой или неодушевлённой материи; то гипотезой непроизвольных выкриков предполагается объяснить те изменения, которые всегда испытывал человек в процессе эволюции органов речи, и отчего язык возникает вследствие эмоциональных переживаний, рефлекторно вызываемых страхом или болью, желанием или радостью, и поэтому разнообразные выкрики человеческих особей приобретают вместе с тем весьма символическое значение, поступательно узнаваемое отдельными членами сообщества. А в качестве авторского подспорья приводится гипотеза нечленораздельного проговаривания, возникновение которого необходимо обязано было эволюции головного мозга, когда символическое звучание и значение поддерживаются ассоциативными связями коры правого и левого полушария. Если первые две гипотезы объясняют происхождение ничтожной части слов бесструктурно, одна — по принципу историзма, другая — из принципов психологизма, оставляя необъяснённой значительную часть словарного запаса, в том числе абстрактную, то третья, авторская гипотеза, объясняет причины, которые реорганизовали систему мышления в структуре языков. Социальная теория предлагает рассматривать, как складывались отношения между языком и общественными потребностями с развитием сознания человека, неотъемлемой частью которых является гипотеза общественного соглашения, конвенции. В этой гипотезе нечленораздельная речь предшествует тому что люди в первобытном стаде уже начинают приспосабливаться друг к другу и сознательно объединяться в коллективы, о чём-то договариваясь между собою. Позднее, рациональное поведение социума способствовало тому что цивилизованные люди воспользовались старыми договорённостями, а их потомки стали употреблять прежние слова в собирательном значении, то есть, в обобщённом смысле, тем самым упростив себе задачу. Другая гипотеза трудовых возгласов появляется чтобы объяснить явление языка человеческими голосами, всё время сопровождавшими коллективный труд и облегчавшими организацию трудовой деятельности, или иными словами, каким образом сначала непроизвольные выкрики становятся затем символами трудового процесса. Недостаток первой гипотезы увы находится в связи с тем что договориться об употреблении хотя бы одного слова, не говоря уже о многих, становится возможно лишь в последнее время, примерно так, как это случилось в 1892 году, когда впервые была выработана международная система химической номенклатуры, — на съезде химиков разных стран в Женеве (Швейцария). Тут важно учесть, что те договорённости, которые возникли ещё в эпоху раннего человека, не властны над временем и в исторической перспективе вряд ли были бы соблюдены. Особенностью же практически любых соглашений является то, что все они в итоге оказываются недолговечными. Ведь для того чтобы блюсти договор, необходимо овладеть развитым языком прежде, чем обе стороны вообще будут о чём-либо договариваться. И недостаток второй гипотезы находится здесь в плоскости того что называется обычной ритмизацией трудовой деятельности, когда трудовые восклицания будучи средством общения между простыми трудящимися или военнослужащими, задействованными в ратном труде, ничего не выражают и бессодержательны в общении, а иногда становятся вполне осмысленными словами. Итак, историзм и психологизм имеют место в любом случае, что только усугубляет недостаток гипотез. Зато пробел восполняет гипотеза созидательного разума, смысл которой должно понимать как расширение сознания или его деятельности в процессе эволюции человека на самой ранней стадии развития общества, — на том отрезке первобытной общности, когда внутри стада происходило распределение всех обязанностей на охотников и собирателей, сеятелей и умельцев, бойцов и рабов. Это разделение по социальным функциям сохраняется как в исчезнувших языках, так и в языках современной культуры в форме слов, дошедших до нас из разных эпох, подразумевая, что созидательная деятельность закладывает основы состоявшейся членораздельной речи. И чем сложнее была эта деятельность, тем шире становилось и сознание людей, и тем больше новых слов и понятий появлялось у них в языке, развитие которого можно допустить лишь в контексте обмена опытом. Вопреки Гумбольдту, первобытные языки не могли возникнуть сразу и вдруг, и в каждый момент их бытования языкам не было свойственно всё то, из-за чего в конечном итоге каждый из них становится единым целым. Но благодаря Ф. Энгельсу (1820-1895 г.г.), политологу, философу и автору гипотезы материалистического познания мира, согласно которой очеловечивание людей на стадии развития бессловесных животных прошло в условиях насущной потребности «что-то сказать друг другу» и последующего развития гортани с приобретением способностей органов речи шаг за шагом «произносить один членораздельный звук за другим». По этой же причине происхождение языка и речи необходимо рассматривать по совокупности теорий и гипотез, поскольку ни одна из них, взятая по отдельности и независимо, не объясняет полностью появления у человеческих особей «второй сигнальной» и когнитивной системы.
ЧИТАЙТЕ:
ПРОДОЛЖЕНИЕ СТАТЬИ
«Постановка вопроса о происхождении слов».
НАЧАЛО СТАТЬИ
«История вопроса о происхождении слов».
ОКОНЧАНИЕ СТАТЬИ
«Постановка проблемы происхождения языка».