Тонкая восковая свечка, ласково и в то же время как-то жутковато воркуя, догорала в стакане, до половины наполненном пшеничными зернами и стоящем перед маленькой тусклой иконой. Кто на ней был нарисован, Иваныч не разбирался.
То, что от него, Иваныча, теперь осталось, Петровна укрыла непонятно из каких загашников вытащенной белой простыней, и страшен был этот белый продолговатый ком, возвышающийся посреди нищей комнаты, заставленной коробками, тюками, мешками, набитыми его с Петровной добром, и освещаемый трепещущим от движения по комнате каких-то людей, которых он, кстати, не знал и знать не хотел, мотыльком свечного пламени. И самое неприятное было в том, что под простынёй четко угадывались очертания уже разбухающего и гниющего от весеннего зноя тела.
Боже мой, как же хотелось Иванычу, чтоб его просто завернули во что угодно, хоть и в эту страшную простыню, и по-быстрому унесли отсюда, прочь от чужих глаз, чужих рук, которые что-то делали с его телом, ходили мимо по его дому, сидели в обшарпанном, подбитом гвоздями и схваченном проволокой, на его, таком родном и уютном кресле, этих мерзких старух, которые принесли сюда эти свечки, иконки, засаленные молитвенники; унесли туда, где, укрытый землей, спрятанный от всех, он останется один в своём разлагающемся безобразии и не будет видеть этого брезгливо-любопытного энтузиазма на лицах чужих ему людей, не будет наблюдать, как дрожат крылья их носов, с какой-то жадностью впитывающих его отвратительный запах, который уже точно не принадлежал его эксцентричной гостье, а, скорее, был неминуемым следствием ее прихода, и который не могли перебить ни тающий и капающий на пшеницу воск, ни жалкие вонючие гладиолусы, которые кто-то поставил в литровую банку напротив его портрета, который Петровна с запоздалой гордостью и кокетством выставила на комоде.
Что-то странное происходило с Иванычем. Да, он умер, и его прикрытые старыми, чуть позеленевшими монетками глаза, конечно, не могли видеть того, что творилось вокруг, а рот, подвязанный Петровниным белым платком, вряд ли (при всем его желании!) открылся бы, чтобы разогнать к чертовой матери незваных гостей, которые зачем-то собрались в его душной просмраднённой комнатенке. Но каким-то непостижимым образом он продолжал видеть все, и даже больше: он видел не только людей, с любопытством вглядывающихся в его ежеминутно меняющиеся не в лучшую сторону черты, Петровну, которая на кухне, на несколько минут освободившейся от радетельных соседок, готовящих дармовую снедь на радость всем местным алкашам и пропойцам, зачем-то в пятый раз перекладывала с места на место свои старые капроновые крышки, накопленные за годы ею в соавторстве с маленькой тщедушной скупердяйкой, живущей в ней - где-то между селезёнкой и левой почкой; видел, как какая подозрительная бабка слишком уж пристально уставилась на набор мельхиоровых ложечек, выставленный в ободранном серванте; он стал слышать не только то, что люди (вечные лицемеры!) говорили, но и то, что они думали своими мелкими мозгишками; его, как и раньше, бесил топот соседских детей за стеной, которым, очевидно, было плевать на то, что творилось в его квартире. Он подумал: а если запустить их сюда, они точно так же продолжат свое топотание, только теперь вокруг аттракциона в виде прикрытого простыней разлагающегося тела? Да, то, что лежало на составленных вместе табуретках, уже точно не было им, Иванычем, но он почему-то чувствовал и заботливые прикосновения Петровны, которая гладила его давно посиневшие губы, и узловатые руки какой-то тетки, которая исподтишка попробовала на ощупь ткань костюма, приготовленного для Иваныча и припасенного Петровной лет двадцать назад вот, оказывается, для какого случая. «Да, да, любопытная ты моя, придёт и твой черёд, не сомневайся», - сказал бы он вслух, если бы мог. Но Иваныч лежал молча.
По правде сказать, на какой-то момент в нём даже проснулось подобие благодарности всем этим любопытным бескорыстным помощницам, которые окружили Петровну почти сразу после того, как она, наконец, разжала руки, сомкнутые на его мёртвой голове, и стала натужно выть. О нет! То не был притворный плач вновь обретённой вдовы, которая просто обязана была устроить показательное выступление, дабы избежать осуждения вездесущих соседок - так волчица, переходя с хрипа на щеняческулёжный фальцет, плачет над подохшим в капкане матёрым волком – кормильцем и товарищем. Черт его знает, чего натворила бы без них та Петровна со своими крышками и с Иванычевым телом тоже!
Свечка все капала. Кап. Кап. С иконы кто-то – не то Николай - угодник, не то Иван Грозный (или не бывает Ивана Грозного на иконах?) своими болезненными бассетовскими глазами уставился на давнюю Иваныча заначку – почти не тронутую (Иваныч был, можно сказать, трезвенником) чекушку, спрятанную за томиком стихов Маяковского: давным–давно, когда у его родителей в зале ещё была стенка, Маяковского купили для её украшения: позолоченные корешки прекрасно гармонировали с её отслаивающейся полировкой и золочёными ручками. Маяковский достался ему как часть не шибко большого родительского наследства.
С гладиолуса упал завянувший лепесток, не выдержав той духоты, которая наполнила маленькую комнату, и в этом шорохе тоже послышалось дыхание Смерти. Но сама девица с ногтями, под которыми обильными залежами забилась грязь, больше не появлялась.
С каждой минутой Иванычу все мучительнее хотелось покоя и тишины. Видать, он всё ещё не понял, что его уже по сути нет и всё происходящее казалось ему временным неприятным недоразумением, как поход в собес, или приход в гости зятя Владика, или генеральная уборка, когда Петровна заставляла его выносить на улицу старые протёртые паласы и выбивать из них пыль старой, но крепкой (ровесницей чайника и люстры!) выбивалкой.
Чуть-чуть ещё, совсем скоро! Главное – переждать, пережить этот день, и всё устаканится, уляжется, вернётся в привычное однообразное русло: сейчас все разойдутся по домам, можно будет, наконец, выключить плиту и выветрить эту жуткую вонь, смешанную с запахом свежеприготовленной еды (отчего первая казалась еще более пакостной – то же самое, что брызгать в туалете клубничным освежителем воздуха, думая, что запах дерьма, смешанный с клубникой, лучше, чем запах просто дерьма), Иваныч натянет старое трико с дыркой на заднице и раздутыми, как паруса на ветру, коленками, наденет свои старые дырявые носки, тапки с подошвами, приклеенными на китайский клей, растянутую до невозможности старую майку, пойдёт на кухню, разогреет трехднёвный Петровнин борщ, похлебает его, выпьет пустого чаю из щерблёной кружки со стёртым золотым ободком и несмываемыми залежами заварки на дне, по-хозяйски подклеит изолентой новый порез на клеенке, выйдет в грязный подъезд, а потом во двор, будет курить свои дешёвые вонючие папиросы и смотреть на тающие в закатном свете и заводском дыму трубы и дома, вернётся в дом и на стене из выцветших обоев, аккурат напротив старого серванта, будет по-родному светиться розово-оранжевым прямоугольником закатный свет, струящийся через плохо вымытое, в разводах, окно….
Продолжение следует...
Читайте все опубликованные части книги.
Иваныч. Часть 9.
Иваныч. Часть 10.
Иваныч. Часть 11.
Иваныч. Часть 12.
Иваныч. Часть 13.
Иваныч. Часть 14.
Иваныч. Часть 15.
Иваныч. Часть 1.
Иваныч. Часть 2.
Иваныч. Часть 3.
Иваныч. Часть 4.
Иваныч. Часть 5.
Иваныч. Часть 6.
Иваныч. Часть 7.
Уважаемые читатели! Рад буду вашей поддержке, вашим комментариям и вашим советам! Поддержите, пожалуйста, мой канал! Если материал понравился - ставьте лайк! Заранее всем благодарен!