Антропологи на местах раскопок древних стоянок и могил, изучая остатки ранней материальной культуры первобытных людей, не находят следов языка, которые они могли бы оставить в виде «черт и резов» на камнях и на ископаемых костях доисторических животных; это не говоря уже о том чтобы найдти их запечатлёнными на слух, ведь вне устного языка никаких археологических остатков нет и быть не может. И поэтому первобытного языка невозможно найдти ни в истории, ни в преданиях, ни в грамматиках, — всё это из области общих интересов и гипотез, а известные языки, когда-либо засвидетельствованные какой-либо письменностью, сложились исторически. По этому поводу Ф. В. Гумбольдт (1767-1835 г.г.), видный немецкий лингвист и теоретик, писал, что до сих пор «не было обнаружено ни одного языка, находящегося за пределами сложившегося грамматического строения. И никогда ни один язык не был застигнут в момент становления его форм». Но в таком случае речь первобытных людей не подлежит никакому восстановлению, а её воспроизведение не будет являться делом обыденным. Перепроверить же опытно и исследовать устную речь, как это было, в сложившихся условиях первобытно-общинного строя, невозможно, так как события прошлого не имеют предсказательной силы. Допускается, что устный язык стал зарождаться более 50 тысяч лет назад, чему нет никаких доказательств, кроме тех, которые ещё могли быть получены в результате изучения строения черепов или их останков применительно к деятельности речевого аппарата. И поэтому в 1866 году Парижское лингвистическое общество наложило запрет на рассмотрение гипотез о происхождении языка и человеческой речи, как на «непродуктивные» и «бесполезные». А председатель Лондонского филологического общества в 1873 году заявил, что эти вопросы не являются сугубо лингвистическими. Несмотря на это, язык первобытной общины интересовал людей с древнейших времён и вопросы о его происхождении решались всегда по разному в обозримом прошлом. Как бы там не было, не может быть никаких сомнений в том, что появление членораздельной речи дало возможность человеку подняться на уровень выше его сообщающихся действий в стаде, а затем, выделившись из мира бессловесных животных, объединить собственные усилия по труду сначала в общинно-родовом строе, а после в общественно-государственном устройстве, развивая своё мышление и отстраивая совместное предприятие. Здесь не может быть сомнений в том, что одновременное развитие языка вместе с управляющими функциями лобных долей головного мозга подготовило наступление человека и всей человеческой цивилизации на природу. Непонятно только, откуда взялись все эти названия предметов и явлений. И поэтому вопрос о происхождении языка — это в первую очередь вопрос о происхождении слов. Так как язык первобытных носителей может быть понят исключительно по факту своего существования через фонетику, грамматику и лексику, а живые носители языка и первобытной речи канули в веках, не оставив после себя никакого письменного наследия, то и не представляется возможным восстановить их язык. А всё что осталось от них, — это слова, как они есть.
Каким бы примитивным не был тот первобытный язык, всё-таки это был язык, у которого были пусть наивные, но всё же закономерные связи между словами. И этот язык должен был бы расти и развиваться в самом себе и пополняться новыми интересными словами. Люди вынужденно бы опирались на те закономерности, которые только и были свойственны их первобытной речи. По сути же они вынуждены были обращаться к методам этимологического анализа, восстанавливая на уровне лексических соответствий этимологические связи слов.
Небезызвестно, что в грамматике Панини (IV в. до н. э.) и других древнеиндийских грамматиках приводятся длинные списки корней, всего 1993 корня, с определением их значений и ссылками самого автора на работы многих своих предшественников и даже на отдельные грамматические школы. В целом для древнеиндийских грамматиков слово не имело самостоятельного значения ни в плане содержания, ни в плане выражения. Это значение несло в основном предложение, так как лишь оно способно было выражать содержательно мысль. Слово лишено этой возможности, и поэтому вне предложения не существует, но вместе с тем проводится и членение предложения на слова с оговоркой, что оно облегчает изучение грамматики. То есть, активное значение слово приобретает лишь в контексте высказывания, а уже вне контекста пассивные значения слова не являются актуальными, оставаясь в рамках словарных статей. Так, если в Древней Индии учение о словах не вызывало возражений и приобретало в последующем эпигонский характер, чтобы во всей чистоте и неприкосновенности передавать священные тексты Вед, то уже в Древнем Китае (V-III в.в. до н. э.) продолжались оживлённые споры о соответствии отдельных имён образуемой ими действительности. Великий китайский философ и государственный мыслитель древности, Конфуций (551-479 г.г. до н. э.), обращал внимание на природную связь вещей с их названиями и утверждал что «исправление имён» должно стать первым и необходимым шагом по управлению государством: «Если имена неправильны, то слова не имеют под собой оснований. Если слова не имеют под собой оснований, то дела не могут осуществляться». Его теорию «исправления имён» принимали в школе легистов, но философы даосизма говорили о произвольной связи, по какой неизвестно причине возникшей между словом и понятием. Слияние обоих философских течений наметилось у Сюнь Куана (III в. до н. э.), китайского мыслителя конфуцианского толка. Заметим, что теория Конфуция об управлении государством через «исправление имён» и образов, с ними связанных, как нельзя лучше подходит к условиям российской действительности. Или в Древней Греции спор о двух трактовках происхождения имён вёлся между известными школами Пергама и Александрии и касался тогда вопросов об аномалии и аналогии в греческом языке. Пергамские философы выделялись своей приверженностью к аномалии, преувеличивая роль исключений из правила. Они придерживались того мнения, что вещи имеют свои названия благодаря искусным в таком деле учредителям имён. Демокрит (460-370 г.г. до н. э.), рассуждая об отношениях вещей и их названий, пришёл к тому выводу, что образование имён не имеет ничего общего с природой самих предметов и явлений, а поэтому вещи называются своими словами вследствие некоторого соглашения, — по понятиям. Аристотель (384-322 г.г. до н. э.), основатель формальной логики и основоположник перипатетической школы философии, заложивший основы грамматики внутри греческо-латинской системы, определил слово, под которым он понимал языковой знак, то есть «символ», как единицу значения и единство психического и материального, как находящегося в душе и как произвольно взятой звуковой оболочки. Но уже Аристотель обращал внимание на то что предметы и явления и оставляемые ими впечатления для всех людей одинаковы, хотя знаки языков, на которых они говорят, везде разные. Так он приходит к выводу, что ни один символ не существует от природы, по аналогии, и поэтому слова привязываются к понятиям тех или иных предметов и явлений по собственному произволу, аномально. Те же александрийские философы отличались приверженностью к аналогиям, связывая названия предметов и явлений с природой самих этих вещей, естественные или искусственные свойства которых оказывали влияние на их наименования. Гераклит Эфесский (540-480 г.г. до н. э.), основатель исторической диалектики и представитель ионийской школы, и как политический мыслитель пророчески-реформаторского толка, рассматривая отношения между вещами и названиями, полагал, что слова всегда связаны с теми понятиями, которые становятся причинами образования имён. Хрисипп (280-206 г.г. до н. э.), который возглавлял философскую школу стоиков, придерживался того убеждения, что слова «изначально истинны» и соответствуют естеству определяемых ими понятий. Мысль Хрисиппа заключалась в том что все слова имеют не только условленное значение, но и такое же звучание, которое символически связано с пониманием природы самих предметов и явлений. Общим же в этом споре александрийской и пергамской школ было то, что одни и те же идеи, возникающие в сознании разных людей, говорящих на разных языках, обычно побуждают к тому чтобы в начале истолковать их и только затем придать им соответствующую форму, — либо по аналогии, либо с аномалией. Наглядным же примером слова с аномалией становится термин, для которого совсем необязательно, но при желании всегда можно поискать своего автора. А уже из эллинистической Греции прения между сторонниками аномалии и аналогии перешли в Древний Рим. Варрон в его этимологических изысканиях опирается на взгляды стоиков о связи слов со своими понятиями в плане выражения и содержания, то есть через названия вещей. Он отмечает изменения в составе слов на уровне их написания, озвучания и назначения, а также наличие многих заимствований и зачастую упущений по причине учредительской деятельности «законодателей», — как факторы, затрудняющие проведение этимологического анализа, чем предупреждает философов, чтобы те не увлекались разного рода этимологическими фантазиями. Но на раннем этапе средневековой мысли развитие получило другое учение одного из выдающихся деятелей западной патристики, Августина Блаженного (354-430 г.г.), богослова и автора христианской философии истории, чьи последователи несколько веков выступали под видом августианства, больше ориентированного на Платона и неоплатонизм, чем на Аристотеля. А на позднем этапе Средневековья возобладало учение Фомы Аквинского (1225-1274 г.г.), другого богослова, учителя Церкви, основоположника христианской философии католического толка, выступавшего с переориентацией на Аристотеля и отказом от идей Платона, и последователи которого до сих пор выступают под видом фомизма и ортодоксальной схоластики. В XI-XII веках возобновляется философско-лингвистический спор об отношениях между словом и понятием вместе с противостоянием реалистов и номиналистов. Первые предполагали, что всеобщие идеи, выражаемые словом, в действительности существуют и предшествуют своим формам. А вторые полагали, что в действительности существуют только формы с их взаимоисключающими свойствами, но общие для всех идеи не только не существуют отдельно от своих форм, но и не отражают на словах их исключительных свойств. Или для одних каждое отдельно взятое слово отражает некую часть общей реальности; для других оно остаётся всего лишь номинальным показателем. И в то же время умеренные номиналисты, направляемые П. Абеляром (1079-1142 г.г.), философом-схоластом и богословом, примирились с мыслями, что в действительности отдельно существуют только лишь формы, а вот «общие понятия отдельно не существуют, но выводятся нашим умом из действительно существующих предметов [и явлений] и отражают их свойства». То есть, общие идеи отдельно от их форм не существуют, но выводятся из этих форм, отражая их свойства. Такие формальные идеи как добро и зло, будучи общими для всех понятиями, существующими в виде тех или иных слов в каких бы то не было там языках, по мнению реалистов, своим абсолютным существованием в идеальном мире предвосхищают злые и добрые дела в мире материальном; по мнению номиналистов, понятий добра и зла реально не существует, а существуют лишь добрые и злые дела, и поэтому добро и зло относительны, и они не должны стоять вне своих предметов и явлений как абсолютные субстанции и быть причиной соответствующих поступков, но только их следствием; по мнению умеренных, внёсших в сугубо философский спор вопрос о происхождении слов, добро и зло само по себе не существует, но как понятия, они лишь отражают некие природные свойства, присущие всем добропорядочным или злонамеренным людям, выражающим их в соответствующих тому словах. Что же это за свойства и каким образом каждое из них отражается на том или другом слове, остаётся у них без ответа. В целом же реалисты и номиналисты придерживались аномалии, пока умеренные не привнесли в философский спор между ними аналогию. В эпоху Возрождения Р. Пьер (1515-1572 г.г.), один из первых учёных, кто написал грамматику на литературном языке, выступает против схоластики Аристотеля с тезисом: «всё сказанное Аристотелем — ложно»... Наконец в период XVII-XVIII века первым, кто выдвинул положение о том что для выявления близкородственных связей в языках решающим является сходство в грамматических значениях, отнюдь не в лексике, был известный филолог, иезуит и миссионер Л. Эрвас-и-Пандура (1735-1809 г.г.), который упрочил этим тезис о произвольном обращении слов и сосредоточил всё внимание на написании новой рациональной грамматики и нормативных грамматик и создании словарей, отодвинув на сотни лет постановку вопроса о происхождении базовой лексики греческого и латинского языков, и местных наречий. Во второй половине XIX века развитие компаративистики в области исследований «генетически связанных» языков ограничивалось сопоставлением слов или их корней и что важно окончаний, поскольку система грамматических значений, как правило, не может быть заимствована. Одного лишь сравнительно-исторического метода однако было недостаточно для того чтобы выйдти на значительно более ранние уровни языка, так как исследователи-компаративисты предполагали в первую очередь грамматическую модель словоизменения и не имели отношения собственно к тому что находится гораздо глубже и не подвержено изменению, — к основе. Этот методический недостаток лишь усугублял историзм компаративистики, поскольку все возникавшие проблемы в сравнительном языкознании решались предсказуемо в условиях «исторической правды» того времени, когда принцип научности языкознания в первую очередь должен был соответствовать принципам наукообразной истории, в которой фактами всегда и везде подкрепляется только то, чего ожидают от них политические заказчики. Как следствие того историзма, впервые в истории языкознания появляется новая школа, открытие которой совпало вместе с первым днём выхода номера журнала «Wörter and Sachen» («Слова и вещи») в 1909 году. Целью создания школы было изучение истории названия в связи с историей вещи. И создатель этой школы «по природе» Э.-М. Х. Шухардт (1842-1927 г.г.), австрийский языковед, работы и статьи которого, и особенно статья «Вещи и имена» (1912 г.), определившие развитие целой отрасли языкознания, так называемой ономасиологии, говорил: «Слово существует лишь в зависимости от вещи». Согласно Шухардту, вещь относительно названия есть нечто первичное и устойчивое, тогда как название тяготеет к вещи и движется вокруг неё. И поэтому слово «вещь» у Шухардта в такой же мере соответствует отношениям, состояниям и действиям в природе вещества (неодушевлённого и одушевлённого, истинного и неистинного). Откуда и представление об отношениях между вещью и названием у него возникает не случайно, а закономерно. Также как между объектом и представлением о нём в сознании находится мысль, так же между вещью и названием имеет место представление о них обоих. Изучение истории названия вместе с историей вещи благодаря Шухардту вскоре привело к уточнению многих этимологий и развитию исторической семантики. Но стремление всё время обобщать, изолированно рассматривая отдельные слова и звуки в их историческом развитии, у Шухардта, занимавшегося романскими языками, достигло своей крайности. Постановка вопроса о происхождении слов на самой ранней стадии осталась в прошлом и окончательно отодвинута была уже на основании тех положений, которые в своей лингвистической концепции выдвинул Ф. де Соссюр (1857-1913 г.г.), заложивший основы семиологии и структурной лингвистики, не изменившиеся до сих пор. Во-первых, это достаточно известное положение о произвольности в слове, которую нужно понимать не как означающее, спонтанно избираемое говорящими, но как ничем не объяснимое по отношению к означаемому, с которым у него в действительности нет и не может быть никакой существенной связи. Во-вторых, это положение о линейности слова, как состоянии его развития только в одном измерении — во времени. Означающее «развёртывается только во времени и характеризуется заимствованными у времени признаками». В-третьих, это его традиционность как навязывание окружающим. Однако самые смелые решения, когда-либо принимавшиеся лингвистами, могут быть оправданы только тем, что они вовремя не получили в своё распоряжение подходящего способа объяснения произвольно возникающих в уме имён и образов, продолжительное время передававшихся из одного поколения в другое. Как и писал К. Г. Маркс (1818-1883 г.г.), философ, общественный деятель, фундаментальные труды которого в послереволюционные годы и в советское время в России имели характер эпигонства: «Название какой-либо вещи не имеет ничего общего с её природой. Я решительно ничего не знаю о данном человеке, если знаю только, что его зовут Яковом», — вывод, достойный схоластики Аристотеля. Важным достижением ещё в арабской языковедческой мысли явилось признание того факта что количество знаков чрезвычайно ограничено, а вот количество их значений бесконечно. Первым, кто собирался внести хоть какую-то определённость в понимание этого общего положения, был выдающийся представитель психологического направления российской школы языкознания, А. А. Потебня (1835-1891 г.г.), развивший тезис Гумбольдта, что понимание в то же время является недопониманием, представив «непонимание» не столько как обязательное уклонение мысли от истинного, сколько как «понимание по своему», как творческую работу слушающего, потому что «каждый понимает слово по своему, но внешняя форма слова проникнута объективной мыслью, независимой от понимания отдельных лиц». Потебня полагал, что возбуждение, производимое в нервной системе человека, становится причиной появления собственных мыслей, а вместе с тем и всё новых значений у слова, чем объяснял, «почему в одном и том же языке может быть много слов для обозначения одного и того же предмета, и наоборот, одно слово, совершенно согласное с требованием языка, может обозначать предметы разнородные». Увидев разницу двух понятий, «слова» и «речи», он вплотную подошёл к пониманию слова древнеиндийскими грамматиками и речи — древнерусскими книжниками (др.-рус. сиречь «синоним»): «действительная жизнь слова совершается в речи», «в действительности нам дана только речь», «значение слова реализуется только в речи», «изолированное слово мертво, — не функционирует и не обнаруживает ни своих лексических, ни тем более формальных свойств, потому что их не имеет». Конечно, внутренними причинами никак не объяснить явление человеческой речи, поскольку экспрессивные значения эмоциональны и возникают по субъективным причинам вследствие внешнего давления, будучи вторичными по отношению к импрессии, — тому впечатлению, значение от которого возникает уже по объективным причинам и без какого-либо давления извне. Так в истории «германского» языкознания формируется психологизм, как учение идеологической направленности. Немецкий романтизм в течение XVIII-XIX веков должен был сформировать идейные достижения наций, но в течение XX века принял крайние меры по их уничтожению. И всё-таки немецкие романтики не были расистами, но их учёная вольность, которую они позволяли себе в некоторых суждениях о языках и народах, позднее была использована расистами. Западноевропейской традиции всегда было свойственно постулировать, исходя из «патриотических» побуждений. Так, нидерландский врач и гуманист И. Г. Бекан (1519-1572 г.г.) из Антверпена, известный также лингвистическими работами, пытался возвести все языки к своему родному языку, — голландскому. Или шведский учёный У. И. Рудбек (1630-1702 г.г.) из Вестероса, автор нашумевшего сочинения о легендарной Атлантиде, пришёл к тому выводу, что его родная страна, Швеция, — прародина человечества, а его родной шведский язык был изначальным языком Адама, от которого произошли и латынь и иврит. Ностратическая же теория, но сперва гипотеза, возникает как способ избежать подобного самодовлеющего психологизма в науке и как следствие пан-национальной идеологии под видом «германизма», «семитизма», «тюркизма» или «славянизма», и с этой точки зрения недостаточна верна, чтобы применять её на практике. Взять хотя бы такой «символ» русского языка как буря, разрушительной силы ветер, и схожие «символы» в семитско-хамитских, уральских и алтайских языках или языках индоевропейской общности, что казалось бы и должно свидетельствовать об их изначальном родстве. Однако, как в этом, так и во многих других аналогичных примерах, нет никакой возможности совершенно исключить заимствование, пусть и очень древнее, а всё-таки заимствование, происходившее между данными языками. Ведь слова заимствуются не только из одного родственного языка в другой, но и между неродственными языками. Взять хотя бы такие актуальные «символы» из шведской и русской языковой традиции как son и сын, лексические и семантические соответствия которым можно найдти в литовском языке или в древнеиндийском диалекте. Если провести сравнение одного и того же высказывания в древнеиндийской речи, kas tava sūnus, или литовской, kas tavо sūnus, либо сербской, ko je tvoj sin, то они будут звучать почти одинаково. В связи с чем встаёт вполне закономерный вопрос: к какому языку относится корень означающего сына? Являлся ли тот язык, из которого возник литовский, потомком или предком древнеиндийского? Пришли ранние носители данного языка в незапамятные времена с берегов Немана в долину Ганга или, наоборот, — из долины Ганга к берегам Немана? Либо они, покинув иную область обитания, частью осели в долине Ганга, а частью расселились по берегам Немана?
ЧИТАЙТЕ:
НАЧАЛО СТАТЬИ
«История вопроса о происхождении слов».
ЗАВЕРШЕНИЕ СТАТЬИ
«История проблемы происхождения языка».
ОКОНЧАНИЕ СТАТЬИ
«Постановка проблемы происхождения языка»