Когда во мне была душа, мне снились сны, и я дышал. Дышал по настоящему, в удушьи ярких грёз. Они, рождённые во мне, сопели в громкой тишине, под грузом предстоящего, в которое я врос. Я врос в него, оно в меня, осколком гаснущего дня, волокнами гниения, в котором я увяз. Увяз по самые глаза, и ты звала меня назад. Моё сопротивление - лицом упёрто в грязь. И улыбается мне грязь. Она живая, шевелясь, ведёт совокупление - глубокое, со мной. Ты это видишь, это всё... И мне осталось лишь твоё последнее прощение. Прощение тобой.
Когда во мне была душа,
мне снились сны, и я дышал.
Дышал по настоящему,
в удушьи ярких грёз.
Они, рождённые во мне,
сопели в громкой тишине,
под грузом предстоящего,
в которое я врос.
Я врос в него, оно в меня,
осколком гаснущего дня,
волокнами гниения,
в котором я увяз.
Увяз по самые глаза,
и ты звала меня назад.
Моё сопротивление -
лицом упёрто в грязь.
И улыбается мне грязь.
Она живая, шевелясь,
ведёт совокупление -
глубокое, со мной.
Ты это видишь, это всё...
И мне осталось лишь твоё
последнее прощение.
Прощение тобой.