Предисловие.
Чернея слепым мраком на полуразрушенный замок опускалась звездная ночь. Она окутывала своим куполом, прятала под шелковистыми, серебрящимися вкраплениями сияющих будто бриллианты сумеречных светил крыльями с шелковистыми иссиня-черными перьями. Неомраченное тяжелыми, клубящимися словно серый дым тучами небо являло собой прелестнейшую картину, с рассыпавшимися по нему серебряными и золотыми веснушками. Но главным, все же, что могло притянуть взгляд блуждающего под опустошенными сводами путника на стремительно темнеющей под натиском темной осенней ночи выси, это трилуние. Три полных, налитых тусклым белым светом спутника с каждым часом двигались все ближе друг к другу и к середине небесного купола, ко второму часу сходясь воедино… А затем, преображаясь, вдруг начинали светить единым, ярким, кроваво-алым цветом. Красная луна отбрасывала свое мерцание на замковые своды и те будто восстанавливались в ее призрачном свечении. Глазу открывался невероятной красоты древний дворец… Оживал он, и все вокруг будто воскресало, давая полюбоваться на это неописуемо-прекрасное зрелище всего в несколько минут, чтобы потом, как только луны начнут медленно расходиться, а кровавый свет меркнуть, вновь вернулись и разруха, и пустошь, и мертвенная безветренная тишина.
Нужно сказать, что случалось такое трилуние крайне редко, почти никогда. И был это безмолвный знак, знамение, даримое забытым миром. Что-то произошло этой ночью, что-то бесповоротно изменилось, свершилось нечто очень важное, а значит и здесь скоро все изменится…
Но увидеть этого тайного посыла было некому, ибо здесь слишком давно не было ни единого человека, кому это многовековое здание вообще могло быть нужно. Мертвенная тишина и гробовое безмолвие окутало древние стены, что почти сравнялись с землей, пропитанной кровью невинных, хотя, быть может и вовсе не таких уж и святых людей. Они, хотя бы, отстаивали то, что некогда было им дорого, и отстаивали потому, что им пришлось это делать. А не от того, что им хотелось войны… Но, судя по древним, опустевшим и все более и более уходящим в почву тлеющим, трескающимся, покрывающимся мелкими расщелинами, да обрастающим мхом стенам, колоннам и сводам, это “некогда” закончилось уже более века назад. Бои и крики стихли, восполнившись вакуумом, даже животные и насекомые, дневные и ночные, не появлялись здесь вовсе.
В округе не слышалось стрекотания сверчков, не жужжали назойливые комары. И не было ни ночных, ни дневных бабочек, присутствие которых, как бы то ни было странно, когда-то обитавшие здесь местные жители всегда считали дурным знамением. Не было и мотыльков, что было бы предсказуемо, если бы под старыми сводами замка не мелькало яркого света, а ведь он, на удивление, был. Он исходил от одного-единственного выжившего цветка – снежно-белой лилии с алым стеблем и вкраплениями на лепестках, словно кровавые пятнышки. От этого единственного, что осталось в этих стенах от живого со свечением исходила магия, будто в напоминание о том, что здесь когда-то творилось. Но более ничего… Не вили под крышами и среди сводов своих гнезд пташки, что давным-давно щебетали в округе на рассвете. Не было здесь ни тараканов, ни мышей. Ничего и никого не наблюдалось. Нигде. Даже природа здесь увяла. Не росли ни деревья, ни цветы, трава давно стала прахом, разложившись на мертвой земле. Требующая влаги почва пошла от бесконечной сухости трещинами. Не было здесь зеленой сочной листвы, не было росы на травинках, не было ничего.
Некому более было подняться на самый верх Центральной башни, что теперь чернела единственным сохранившимся серебрящимся в свете трех полных лун шпилей, некому было прогуляться по бывшему необычнейше красивому, маленькому, но живописному внутреннему дворику, где некогда цвели в самом центре разномастные орхидеи и где всегда было очень тепло и влажно, будто в искусственно созданных тропиках, стояли узорно выполненные лавочки, круглые столики на кованых ножках, от которых сейчас остались лишь ржавое железо, да сгнившая, превратившаяся в труху деревяшки, некому более пройтись и в оранжереях, в садах, где раньше, очень давно, цвели ярко-алые розы, где устраивали цветники и альпийские горки. Не было ни души, готовой возродить истлевшие фиалки и колокольчики в подвесных кашпо и длинных горшках на подоконниках у окон замка. Негде было расти и водным лилиям, кувшинкам, ибо живописное озеро, спрятанное некогда под кронами растущих вокруг него плакучих ив, ныне скорчившимися ужасающими сухими корягами без ветвей и листвы, с вышедшими наружу корнями, что стелилось водной гладью неподалеку от замка и походящее едва заметной рябью с каждым легким дуновением ветерка, сейчас пересохло, а дорожки, устланные белым гравием, давно ушли в землю и едва теперь были заметны в уплотнившейся почве.
Все умерло и померкло, а костлявая сухая рука смерти, нависшая над этим местом, да и, кажется, надо всем, что могло его окружать, продолжала тянуть из того, что оставалось еще от этого мирка последний свет, сохранившиеся крупицы магии…