На протяжении хорошо известной истории человечества люди воспроизводили себе подобных и продолжают воспроизводить в наши дни, не особенно-то задумываясь над тем с чего начинается родительский язык. Ископаемые останки черепов доисторического человека (лат. Homo sapiens) современного вида, обнаруженные под Костёнками, Россия, древностью до 45 тысяч лет назад и ранее показали, что уже в те времена «костёнковские» люди обладали членораздельной речью и развитым мышлением. А общие предки человека и шимпанзе жили 4.2±1.5 миллиона лет назад. Но в промежутке времени между общим предком человека и обезьяны и ископаемым человеком современного вида, надо полагать, люди уже обладали способностью общения с подобными себе на своём первобытном языке. И по всей видимости, из этой чрезвычайно глубокой древности до нас дошли такие слова, над смыслом которых люди задумывались уже тогда, как задумывались они над происхождением Солнца, Луны и звёзд на небе. Теперь прямых доказательств этому нет и быть не может, потому что в те незапамятные времена первобытные люди ничего особенно не писали, только рисовали на камнях, общаясь между собой при помощи развитых устных речевых способностей. Так, первое письменное упоминание о существовании устной традиции в истории языка можно встретить в сказании о блистательном Гильгамеше, герое-царе Урука, убивающем быков и львов, жившем около 4800 лет назад. О предназначении письменности упомянуто в нём при разговоре Гильгамеша со своим отцом, который к тому моменту был уже в царстве мёртвых; в частности, отец расспрашивает своего сына про какие-то тайные таблицы, о которых ему в его время ничего не было известно, даже названия такого не было, благодаря чему определёнными знаками можно было передать все человеческие знания: — Зачем они? Или у вас у черноголовых ослабла память, и вы теперь не в состоянии запомнить знания наизусть? Постольку среди общих вопросов языкознания вопрос о том, каким образом предметы и явления окружающего нас мира получили в различных языках символическое выражение, или почему вещи называются так, как оно есть, а не иначе, остаётся одним из самых значимых, ответ на который будет интересовать в первую очередь. Пожалуй никто так открыто и так прямо не заинтересован в нём, и так пытливо не расспрашивает о происхождении слов, как малые дети. «Нужно думать, что и в ту отдалённую эпоху, которая относится к детству человечества, в эпоху, когда наши далёкие предки жили ещё в пещерах и охотились на мамонтов, в уме первобытных людей появлялись и первые проблески интереса к этимологии», — пишет в своей книге «К истокам слова» Ю. В. Откупщиков, приводя в качестве примера прилагательное семенной, как производное на основе существительного семя (р. п. семени), которое является производным на основе действительного сеять (др.-рус. сѣти), и происхождение которого в свою очередь остаётся всё ещё под вопросом. Навряд ли кто-нибудь в наше время правильно на него может ответить, потому что никто на сегодня уже не располагает сколько-нибудь достаточными данными, для того чтобы судить о тех древних этапах в развитии каждого отдельно взятого языка. Но даже если бы все эти источники всё время находились у нас под рукой, то можно было бы, постоянно задавая один и тот же «детский» вопрос, кто от кого на самом деле произошёл, подойдти уже к проблеме происхождения самого человека и его языка. А эта проблема резко отличается от тех задач, которые стоят перед нами в настоящем монографе.
Косвенные свидетельства того, что люди обращали внимание на непонятные им слова, пытаясь найдти для них объяснение, содержатся в мифах разных народов. Миф о зарождении Афродиты, богини любви и красоты, из белоснежной пены морского прибоя, был хорошо известен древним грекам, сопоставлявшим это имя с греческими словами aphros «пена» и dyno «ныряю» (дословно "вынырнувшая из пены (морской)". Другой известный миф о зарождении Афины, богини войны и мудрости, из головы Зевса, которую бог Гефест расколол ударом кузнечного молота, подводит к тому же, что иногда Афина наделяется эпитетом Тритогенейя, в котором древнегреческое trito «голова», geneia «рождённая». И в качестве косвенного доказательства наравне с мифами могут быть представлены легенды, из которых явствует, что происхождение личного имени следует за нарицательным. Например, имя Платона, ученика Сократа и учителя Аристотеля, и урождённого Аристокла, согласно Диогену Лаэртскому, в основе имеет индоевропейский корень *plat «ровная, плоская поверхность». Одна из легенд гласит, что некий юноша какое-то время своей молодости провёл в пещере, прикованный к цепи, наблюдая за тем как изо дня в день по её своду движутся причудливые тени. Когда же юный аскет наконец-то сбросил с себя оковы и покинул пещеру, то обнаружил, что те загадочные узоры на потолке и стенах пещеры были всего лишь отражением ходивших где-то рядом людей. Так никому неизвестного философа стали называть «Платоном» (др.-греч. Πλάτων, Πλάθον). И другая, что прозвище он получил от борца Аристона из Аргоса, его учителя гимнастики, за его крепкое телосложение и широкие плечи (др.-греч. πλάτος «широта»), тем более уместно вписывающаяся в контекст, так как сохранились воспоминания о том, что он был олимпийским чемпионом по панкратиону. Ещё одной предполагается, что так его прозвали за широту учения, а другой, — за широкий лоб. Сказки народов мира также можно приурочить к опыту раннего применения имён, за которыми нетрудно разглядеть образы несуществующих на самом деле или вымышленных сюжетов. Небезызвестный персонаж из русских народных сказок, баба-яга костяная нога, в наиболее архаичных эпизодах композиционно представлен в мужском роде (тюрк. ага баба, дед; дядя) по сравнению с более поздними композициями и переводами на немецкий язык, «Frau Holle», где этот персонаж представлен в женском роде. На тому подобную архаичность сюжета указывают эпизоды, где этот же сказочный персонаж выступает в качестве одноногого старика с деревянным костылём вместо ноги (др.-рус. иго, ярмо, хомут) или старухи с клюкою и в ступе, без которой она или хромает, или вообще не выступает, и которая замещает ей уродливую ступню-ногу (диал. ягой, безногий; на одну ногу уродливый).
Прямые свидетельства, что люди обращали внимание на употребляемые ими слова и задавались вопросом об их происхождении, сохранило китайское языкознание, независимо развивавшееся в течение более чем 2000 лет. Самые ранние китайские надписи относятся к XIII-XI векам до новой эры, обнаруженные на костях и черепашьих щитах. Важное место в истории Древнего Китая для китайских языковедов всегда занимал не лексический, но идеографический знак, — иероглифы. Много усилий прилагалось на составление словарей иероглифов и исследование их начертаний, немало места отводилось их смысловому толкованию и звуковым выражениям. Поэтому всё что касается этимологии в китайском языке в первую очередь относится к этимологии иероглифов. И ответы на вопросы о происхождении слов даются в последней из четырёх веданг, памятников ведической литературы Древней Индии по языкознанию, которая датируется не ранее V века до новой эры, как древнейший толкователь священных текстов Ригведы, и посвящённой вопросам этимологии и разъяснению речи, в объёме которой изучается достоверное описание многих уже непонятных в то время слов и их сочетаний из ведийского санскрита в том или ином контексте. А одним из первых учёных, кто говорил о происхождении слов как о науке, был Платон (427-347 г.г. до н. э.), собравший все известные на то время версии происхождения имён, и стремившийся связать учение о зарождении слов с проблемой появления языка и общими вопросами познания с точки зрения философии, оспаривая происхождение имени «по природе» и «по установлению». По его мнению, слова лишены какого бы то не было исторического развития, представляя собой итог установления «законодателей». Принимая факт за установленную норму языковых знаков, он вынужденно с логикой древнего грека отказывает историческим народам в праве свободно и по своему произволу менять их звучание и значение. Но принципиальная мысль Платона верна: «законодатели», обязанные своим установлением общественному договору, должны были тогда предусмотреть возможные отклонения, неизбежно возникающие в нормах и правилах языка как ожидаемый результат его энтропии. В Древнем Риме вопросами происхождения латинских слов профессионально занимался известный учёный и грамматик М. Т. Варрон (116-27 г.г. до н. э.), по тем временам довольно таки близко подошедший к современному сравнительно-историческому пониманию этимологического анализа. Так, в одном из своих сочинений Варрон писал: «Тот, кто говорит, что слово equitatus происходит от equites, а слово equites — от equus, хотя и не говорит, откуда появилось слово equus, всё же многое удовлетворительно объясняет». Здесь он обращает своё внимание на тот простой факт, что из трёх явлений языка одно остаётся неизвестным, ведь для него не находится удовлетворительного объяснения. И по этому поводу датский лингвист О. Х. Есперсен (1860-1943 г.г.) писал: «Необъяснённой остаётся самая ранняя стадия, доступная для изучения, и её надо принимать как она есть». Отношение к слову на самой ранней стадии совсем не изменилось, и основополагающие слова, — этимоны, по прежнему представляются как будто возникшими самопроизвольно, без каких-либо видимых на то оснований, только потому, что все эти внешние причины, следствием которых обыкновенно являются названия вещей, больше не поддерживаются этимологическим анализом по греческому и римскому образцу. В период всего Средневековья (476-1492 г.г.) и в эпоху Возрождения (XIV-XVII в.в.) ничего нового, что могло бы привести к последующему развитию этимологического учения, не появилось. Различные усилия средневековых схоластов сводились к тщетным попыткам установить истинное происхождение слов, по своей значимости сопоставимым с самыми что ни есть фантастическими идеями в этом роде, и поэтому безнадёжно устарели. Об этом красноречиво свидетельствуют слова известного в позднюю эпоху голландского филолога Г. И. Фосса (1577-1649 г.г.) — автора этимологического словаря 1662 года, изданного в Амстердаме, который утверждал, что любая гласная может легко превратиться в любую другую гласную, и любая согласная может превратиться в любую другую согласную, и так же любая гласная может превратиться в любую другую согласную, как и любая согласная может превратиться в любую другую гласную. Окончательный вывод, к которому уже приводит рассуждение Фосса: любая буква может превратиться в любую другую букву. Древние римляне в похожих сопоставлениях слов видели «бычью» или «коровью» этимологию. Но одним из первых, кто заметил сходство по значению и звучанию некоторых слов на различных языках, оказался флорентийский купец и путешественник Ф. Сассетти (1540-1588 г.г.), находившийся в Индии начиная с 1583 года до самой смерти, сравнивая итальянские слова sei, sette, otto, serpe, nove, dio, due и санскритские sapta, sarpan, nava, devas, dvau, и о чём он сообщал в письмах домой, обнародованных намного позже того как он умер, лишь в 1855 году. Но в 1610 году были изданы рассуждения французского гуманиста — филолога и историка Ж. Ж. Скалигера (1540-1609 г.г.), в которых проводилось сравнение слов, обозначающих бога, на разных европейских языках, и что даже латинское и греческое наименования, deus и theos, не навели Скалигера на мысль о едином их происхождении. Только лишь во второй половине XVIII века британский филолог, востоковед и переводчик У. Джонс (1746-1794 г.г.), изучавший санскритские рукописи и познакомившийся с индийскими языками, положил начало сравнительному языкознанию и дальнейшему развитию учения о происхождении слов. Правильным в его суждениях было то что отмеченное сходство не только в корнях слов не было случайным, а восходит к общему для всех языков источнику, и что источник этот быть может уже не существует. Но и в начале XIX века, несмотря на усилия целого ряда выдающихся лингвистов, на лексическом материале родственных европейских языков уже заложивших основы сравнительно-исторического метода в языкознании, иногда поступали ещё примитивно, чтобы установить происхождение слова. По прежнему находили его «тоже» сходно звучащим и значение переносили на то, этимологию которого надо было установить. И при этом лингвистов ничуть не смущало, что однородность звучания нередко оказывалась случайной или даже надуманной. Хотя сравнительно-исторический метод языкознания и был задекларирован трудами четырёх учёных, а методика применения была показана на многочисленных примерах сопоставления слов и реконструкции их праформ, обыкновенные у компаративистов, это тем не менее вызывало недоумение у скептиков, не видевших фактической проверки такого метода. И в подтверждение теории сравнительного языкознания на практике представители школы К. Ф. Дица (1794-1876 г.г.), основателя романской школы филологии, объединившего около себя всех романистов историческим методом, романско-латинские архетипы были перепроверены на уже письменно зафиксированных фактах публикаций вульгарной латыни. Но для компаративистов конца XIX начала XX века, в отличие от представителей компаративистики конца XX и начала XXI века, рефлексия по восстановлению слов на самой ранней стадии развития, не была самоцелью, а только средством достижения цели в объёме активного и пассивного словарного фонда, о чём ранее писал П.-Ж. А. Мейе (1866-1936 г.г.): «Метод сравнительной грамматики применим не для восстановления индоевропейского языка в том виде как на нём говорили, а лишь установления определённой системы соответствий между исторически засвидетельствованными языками», и вся «совокупность этих соответствий и составила то, что называется индоевропейским языком». Притом учитывая, что два языка лишь тогда становятся родственными, когда оба они являются следствием развития одного и того же, бывшего ранее, языка. И в 1931 году датский лингвист Х. Педерсен (1867-1953 г.г.), внёсший значительный вклад в историческую лингвистику, выдвинул спорную гипотезу о так называемых «ностратических языках», находившихся в близком родстве с индоевропейскими языками, аргументируя которую, советский лингвист-компаративист В. М. Иллич-Свитыч (1934-1966 г.г.) подошёл к созданию этимологического словаря и сравнительной фонетики «ностратических языков», с которой гипотеза Педерсена находит доказательную базу под свою научную теорию. В 1987 году один из выдающихся лингвистов XX века ДЖ. Х. Гринберг (1915-2001 г.г.), основатель лингвистической типологии современности, издаёт классификацию несколько отличную от «ностратической теории», названную им «евразийской», при достаточно условном рассмотрении которой выясняется, что ни её теоретик и ни его предшественники так и не смогли дать ответы на следующие вопросы: является ли однородность звучания близких по значению «ностратических» слов или их форм поводом для того, чтобы их формальное сходство можно было связать родством индоевропейских с уральскими и финско-угорскими, семитскими и алтайскими, эскимоско-алеутскими и юкагирским или картвельскими и даже дравидийскими языками? Или всё-таки они имели дело здесь с древнейшими заимствованиями в этих языковых семьях из какого-либо одного единственного источника, или их независимым происхождением?
____________________________________________________
Тритон (др.-греч. Τρίτων), как название мифического существа, этимологически восходит к понятию головы в одном из древнегреческих диалектов (< др.-греч. τρίτο + суф. ον) с дословным значением "головастый (монстр)", архаичным прообразом которого по всей видимости был гигантский головоногий моллюск, — кальмар или осьминог, наподобие которого мы находим в исландских сагах (др.-англ. Kraken, ср. болгар. крак «нога», мн. крака) с дословным значением "ногастый (монстр)".
ЧИТАЙТЕ:
ПРОДОЛЖЕНИЕ СТАТЬИ
«Постановка вопроса о происхождении слов»
ЗАВЕРШЕНИЕ СТАТЬИ
«История проблемы происхождения языка»
ОКОНЧАНИЕ СТАТЬИ
«Постановка проблемы происхождерия языка»