Состоялось оно очень давно, когда ни о каком Малевиче и даже его широко известном теперь «Чёрном квадрате» большинство народонаселения нашей страны не имело ни малейшего представления. Я уж не говорю о Владимире Татлине, Надежде Удальцовой, Михаиле Матюшине, или Павле Филонове. Я закончил школу, 10 класс, сдал вступительные экзамены в Тюменское Училище Искусств по живописи, рисунку и композиции и был зачислен на Художественно-оформительское отделение – единственное, собственно говоря, художественное отделение на весь город на тот момент времени, в качестве абитуриента. После этого мы всей семьёй поехали отдыхать (у Отца начинался его офицерский отпуск) на поезде, через Москву к Каспийскому морю, то есть в Мардакяны, где жила Екатерина Петровна Ковалёва, моя бабушка и мать Отца.
Но, в силу определённых обстоятельств, в Москве планы на совместный отдых изменились, и Отец поехал один в Азербайджан, а мы с Мамой и младшим братом в Брест, к маме моей Мамы, то есть к бабушке Ире. Жила она в центре города на улице Гоголя. Не далеко от бульвара на улице Советской (теперь это т.н. брестский Арбат) находился кинотеатр Беларусь, а в нём прекрасный книжный магазин, в который, я, конечно же, первым делом и пошёл, ну и в дальнейшем не однократно захаживал. Брест был пограничным городом с дружественной нам тогда Польшей, которая в свою очередь граничила с ГДР, в состав которой входил и город Дрезден, практически уничтоженный англо-американской бомбардировкой, вместе с огромным количеством мирных жителей в конце войны, а именно в феврале 1945 года… Со временем, город, с большим трудом выстроили заново, как и Варшаву, от которой после немецкой оккупации также оставались только руины… Старо Място, если кто бывал в этом городе – это реконструкция… Таковы чудовищные последствия той страшной Войны.
Да, так вот – именно в Дрездене в 1978 году был издан этот самый увесистый фолиант на немецком языке, посвящённый Русскому Авангарду, который я увидел в брестском магазине. Тогда меня не очень интересовало авторство текста этого издания, и я с жадностью рассматривал иллюстрации и фотодокументы, потому что уже несколько лет как был знаком с поэзией Владимира Маяковского и явлением русского футуризма в целом… И не просто знаком, а потрясён, влюблён, оглушён и прочее… Ну и в 1981 году в музее имени Пушкина прошла историческая, в полном смысле этого слова, выставка «МОСКВА-ПАРИЖ», на которую сумел попасть мой Отец, и он, конечно же, мне об этом рассказывал. Больше всего его тогда поразил Филонов…
Альбом стоил неимоверную по тем временам сумму – 22 рубля, но я попросил Маму выделить из нашего семейного бюджета средства на его приобретение, в качестве подарка на окончание школы и поступления в Училище, что она не задумываясь, и сделала.
Когда я привёз этот альбом в Тюмень, а спустя какое-то время принёс его на наш курс, для большинства моих однокурсников то, что они в нём увидели – было абсолютным открытием. Позже на лекциях по Истории Искусств нам рассказывали и про Вхутемас, и про Вхутеин, и про Баухауз, но это было чуть позже…
К тому же, в основном, альбом был посвящён супрематизму и художникам круга Казимира Малевича, так называемому УНОВИСУ - Утвердителям нового искусства. Фигура Малевича явно доминировала. О нём я не помню, чтобы нам кто-то рассказывал. Термин "супрематизм", "супремус" - был совершенно новым...
Спустя много лет, готовясь к очередной лекции о Русском Авангарде, я решил узнать, что представляет из себя автор этой увесистой монографии Shadowa Larissa A. под названием « Suche und Experiment. Russische und sowjetische Kunst 1910 bis 1930. — Dresden: VEB Verlag der Kunst Dresden, 1978». «Поиск и эксперимент. Из истории русского и советского искусства 1910 - 1930 гг». Автором оказалась Лариса Жадова – «советский искусствовед, историк искусства и дизайна; исследовательница русского авангарда. Автор первой монографии о Владимире Татлине. Дочь советского военачальника Алексея Жадова, жена и вдова поэта Семёна Гудзенко, четвёртая и последняя жена поэта и писателя Константина Симонова.» (Википедия)
С удивлением я прочитал об этом… Нашёл фотографии Ларисы Жадовой, в том числе и совместную с Симоновым…
Стихи Семёна Гудзенко о Войне я неоднократно читал в своей радиопрограмме «АЗОРСКИЕ ОСТРОВА, ИЛИ ПРОЩАНИЕ С ХХ ВЕКОМ…», так же, впрочем, как и «Жди меня» и «Ты помнишь, Алёша» Константина Симонова. Гудзенко был негласным лидером фронтового поэтического поколения. Его знаменитое «Нас не надо жалеть» декламировал Владимир Высоцкий в спектакле «Павшие и живые» на Таганке, а Михай Волонтир спел песню на эти пронзительные стихи в телевизионном сериале «Цыган».
Гудзенко всегда был для меня особенной фигурой, поэтом, который не боялся окопной правды. Самые сильные его стихи называются "Перед атакой".
Когда на смерть идут — поют,
а перед этим
можно плакать.
Ведь самый страшный час в бою —
час ожидания атаки.
Снег минами изрыт вокруг
и почернел от пыли минной.
Разрыв —
и умирает друг.
И значит — смерть проходит мимо.
Сейчас настанет мой черед,
За мной одним
идет охота.
Будь проклят
сорок первый год —
ты, вмерзшая в снега пехота.
Мне кажется, что я магнит,
что я притягиваю мины.
Разрыв —
и лейтенант хрипит.
И смерть опять проходит мимо.
Но мы уже
не в силах ждать.
И нас ведет через траншеи
окоченевшая вражда,
штыком дырявящая шеи.
Бой был короткий.
А потом
глушили водку ледяную,
и выковыривал ножом
из-под ногтей
я кровь чужую.
1942
А это строки, посвящённые Семёном Гудзенко своей жене – Ларисе Жадовой, на пороге своего собственного ухода в 1953 году, в том числе от полученных во время Войны ранений – автору книги, изданной в Дрездене в 1978 году на немецком языке… На русском она, насколько я знаю, так и не издавалась…
Как без вести пропавших ждут,
меня ждала жена.
То есть надежда,
то слеза
без спросу упадет.
Давно уж кончилась война,
и не моя вина,
что я в разлуке целый год,
что столько горестных забот.
……………….
Жестка больничная кровать,
жестка и холодна.
А от нее рукой подать
до светлого окна,
там за полночь не спит жена,
там стук машинки, скрип пера.
Кончай работу, спать пора,
мой друг, моя помощница,
родная полуночница.
Из-за стола неслышно встала,
сняла халат, легла в постель.
А от нее за три квартала,
а не за тридевять земель,
я, как в окопе заметенном,
своей тревоги начеку,
привыкший к неутешным стонам,
к мерцающему ночнику,
лежу, прислушиваясь к вьюге,
глаза усталые смежив,
тяжелые раскинув руки,
еще не веря в то, что жив.
Но мне домой уйти нельзя,
трудна, длинна моя дорога,
меня бы увезли друзья,
их у меня на свете много,
но не под силу всем друзьям
меня отсюда взять до срока.
Жду. Выкарабкиваюсь сам,
от счастья, как от звезд, далеко.
Но приближается оно,
когда ко мне жена приходит,
в больничный садик дочь приводит,
стучит в больничное окно.
Ее несчастье не сломило,
суровей сделало чуть-чуть.
Какая в ней таилась сила!
Мне легче с ней и этот путь.
Пусть кажешься со стороны ты
скупой на ласки, слезы, смех, –
любовь от глаз чужих укрыта,
и нежность тоже не для всех.
Но ты меня такою верой
в печальный одарила час,
что стал я мерить новой мерой
любовь и каждого из нас.
Ты облегчила мои муки,
всё вынести мне помогла.
Приблизила конец разлуки,
испепеляющей дотла.
Благословляю чистый, чудный,
душа, твой отблеск заревой,
мы чище стали в жизни трудной,
сильнее — в жизни горевой.
И все, что прожито с тобою,
все, что пришлось нам пережить,
не так-то просто гробовою
доской, родная, задушить.
1953
Казалось бы, что общего между Малевичем и Гудзенко, супрематизмом и Константином Симоновым, Ларисой Жадовой и Тюменским Училищем Искусств, Дрезденом и Брестом...?
А вот. Много общего, оказывается. На одной планете живём...
Беречь её надо. И себя беречь, и друг друга... И города, и сёла, и людей, и произведения искусства, на ней разместившиеся... И учиться не только смотреть, но и видеть. А многие ведь до сих пор считают, что Малевич дорожные знаки рисовал...
— И что это за слово такое странное "супрематизма"...?
— В переводе с латыни «supremus» означает "наивысший".
P. S.
ЛИРИКА, ГЕОМЕТРИЯ, КУСТОДИЕВ И ШУБЕРТ...
(моя первая статья-воспоминание об этом альбоме. 2012)
ЧТО ЖДЁТ ЕГО В ТЮМЕНИ СЫН...
(О Семёне Гудзенко. 2015)