Начало здесь:
https://dzen.ru/a/ZK8ZTOrx6RYeNR7C
Надо сказать, я не раз уже замечала, что Оксанка заботится не только о своей принцессе, но и об остальных своих «подданных». Хотя и потакает Лидкиным капризам, и помогая держать «младших» в строгой узде.
Но вот если кому-то было реально сильно больно, плохо или страшно - Оксана кидалась исправлять ситуацию. Насмешливо и грубовато, но всегда действенно.
Вот и сейчас она развила бурную деятельность. Сама успокаивала ревущую Машеньку, а остальные шуршали, как деловитые муравьи, подчиняясь ее коротким, деловым приказам приказам.
Одни снимали с постели мокрое Машенькино белье, другие тащили его к сестре-хозяйке, третьи отправились тайно добывать чистую пеленку на новую повязку. Показать врачу на обходе старую, в крови, означало неизбежно попасть в неприятности: ведь пришлось бы все объяснять.
И только Лидка в этой муравьиной суете не участвовала. Она легла на свою кровать, и отвернулась к стене. Оксанка беспокойно на нее поглядывала. Но все же занималась Машенькой.
Ну и меня в эту кипучую деятельность, как обычно, не включили. Но я нашла себе дело сама: отыскала в Машинькиной тумбочке сухие трусики и майку, и передала их Оксанке. А мокрые, забрав у нее, тут же молча застирала под краном. Чем заслужила благодарный Оксанкин взгляд. Кажется, она не ждала от меня этой добровольной помощи.
Вскоре сухая и успокоенная Машенька спала на сухой и чистой постельке. Сквозь сон она иногда вздыхала - протяжно и со всхлипами, как вздыхают наревевшиеся дети, которых, наконец, простили и пожалели... да еще уличные котята, которых взяли в дом и дали уснуть в тепле - в первый раз.
А я смотрела на неё, и злилась. На Лидку. На Оксанку. На всех. И больше всего - на себя. За то, что смотрела на все, что творилось в палате - и не вмешивалась. Бодалась с Лидкой, да... но... только за себя. Не за других. Не за Машеньку.
Операционное отделение вообще не сахар. Хорошо тут не было никому. Но Машеньке уж точно - хуже всех! А она же не виновата... Так я думала тогда. Где-то в глубине души ворохнулось тяжелое, еще не знакомое мне чувство. Мир выцвел... стал белым. Исчезли звуки. Просто стали не важными. И только звенело что-то внутри меня - словно натянутая до предела струна. И в этом новом, белом и звенящем мире, мои губы вдруг произнесли:
- Еще раз... Еще раз ты ее тронешь, Лидка... и я скажу врачу.
Угроза сразу показалась детской и смешной. И я поправилась:
- Нет... я... знаешь? Я тебя так же вот - простыней. С размаху. Или палкой даже. Да, палкой! Слышишь?!
Теперь опасный звон услышали все - это звенел мой, ставший вдруг тонким, голос. Все замерли. И даже Лидка закаменела, не повернувшись. И только Оксанка взяла меня за запястье твёрдыми смуглыми пальцами, и потянула прочь из палаты.
Остановились мы на черной лестнице, у окна. Тут было неуютно: валялись окурки и еще какой-то мусор, стояли черные глухие мешки. В палате ночью шептали, что в них упаковывают тупы младенцев... чушь, конечно, но мне каждый раз было не по себе, когда приходилось идти мимо. Тем более что и формой они... ох, лучше о таком не думать! И на них не смотреть.
Я мигнула, отводя взгляд, и уставилась на Оксанку. Сказала с вызовом:
- Ну?..
Я была настроена на бой. И самой себе казалась этаким бесстрашным борцом со злом. Упрямым и непокорным. Но Оксанка мой вызов не приняла. Она вообще смотрела не на меня. В окно смотрела, и глаза ее были остановившиеся и стеклянные. А голос - ровный и глухой:
- Ты ничего никому не скажешь. И пальцем Лидку не тронешь, слышишь?..
Я готова была горячо заспорить, доказывая свою правоту. И вообще - рвануться "грудью на амбразуру", образно говоря. Но... Промолчала. Потому что Оксанка продолжила говорить.
Сама-то она попала сюда с какой-то не очень сложной плановой операцией, камень, кажется, надо было удалить. Уже не помню точно. Но факт в том, что сначала врачи хотели Оксанку обследовать и решить, а делать ли вообще эту операцию, и решали это уже вторую неделю, заодно подлечивая какое-то там воспаление, с которым все равно резать было нельзя. Так что она в палате была самая здоровая. Ну, кроме меня. Меня резать вообще пока не собирались, на мне местный врач делал диссертацию, и заодно проверял консервативный метод лечния. Чтобы операция эта и потом не понадобилась... Остальным в палате повезло меньше. И все же каждый из нас был тут первый и, скорее всего, последний раз.
А Лидка в операционном отделении чуть ли не жила. Почти с рождения. Ей делали операцию за операцией, но почему-то ничего не помогало. И сердце принцессы Лидки не хотело работать, как надо. Да что там - оно вообще не хотело работать. И нужно было дождаться конца роста, чтобы... Ну, я не специалист, вы же понимаете, да? И сложно ожидать от восьмилетнего ребенка, что он поймет и запомнит, чем именно можно было спасти Лидку, если бы она дожила до какого-то там нужного возраста. Главное, что дожить она никак не успевала. Совсем не успевала.
Недавняя операция была последней, и снова - неудачной. Следующей могла стать только экстренная - врачи опустили руки. И каждый взрослый в отделении понимал, что когда случится эта экстренная - она станет уже совсем неудачной. Фатально.
Понимала это и сама Лидка. От того и злилась на нас. На всех. Нам было - жить. А ей - нет...
Оксанка давно ушла, а я все стояла у окна, упершись лбом в прохладное стекло. Вспоминала...
Как Лидка танцевала по палате под воображаемую музыку, и Оксанка не то что поддерживала ее - а буквально на руках носила. Как они, дурачась, прыгали на кроватях, а Лидка вдруг резко побелела, и потом быстро легла, отвернувшись к стенке. И больше принц прыгать ей не давал. Как Оксана расчесывала Лидкины длинные, светящиеся почти на закатном, бьющем в окно солнышке, волосы... Как, встав на одно колено, подавала своей принцессе руку, помогая подняться с кровати. И как мы все, не смотря ни на что, любовались ими. Словно и правда - сказочной парой. Принцессой и принцем.
И не видели того, что видела каждый миг Оксанка, знавшая о Лидкином состоянии от матери, работавшей в отделении: то внезапной бледности, то сбившегося дыхания, то предательской слабости.
Мы видели игру. Красивую, интересную, жестокую к остальным, но - игру. Во влюбленных. В пару. И не знали, что игра эта - может, единственное, что достанется Лидке от слова "любовь"...
Вернее - теперь я это знала. Только вот... а что мне с этим знанием было делать, а? Мне было только восемь лет. И полгода назад я сама умирала, лежа в процедурном кабинете вместо палаты, и молоденькие сестрички уже не стеснялись говорить при мне о моей же смерти. И я помнила, очень хорошо помнила, как становится привычным нестерпимый сначала ужас... Так, словно в душе открыли форточку, и из нее постоянно сквозит... У Лидки, значит, так же? Наверное. И я больше не могла на нее злиться.
- Лид... знаешь... Она ведь тоже.
Я сказала это тихо и без вызова. Так, как сказала бы другу. Все спали - стояло ранее утро. В палате было уже светло - за окнами шелестело зеленой листвой лето. Последнее лето принцессы Лидки... Она умерла осенью. Но узнала я о том гораздо позже, конечно. Тогда мне думалось: ну, бывают же чудеса? Может, обойдется?
Лидка смотрела на меня, не понимая. Сонно моргала, еще мягкая, еще не спрятавшаяся в свой страх, как в колючки. Мне пришла в голову пришла гениальная мысль - разбудить Машеньку пораньше, пока кроватка сухая, и посадить на горшок. А Лидка проснулась, видимо, от нашей возни. Села на кровати. И тогда, малышку обратно под тепло одеяла, я сказала наблюдавшей за мной Лидке:
- Она тоже, понимаешь? Тоже может... Совсем. Только у нее не будет вообще ничего. Ни сказок на ночь, ни выучить буквы, ни мыльных пузырей, ни бантов в первом классе... Понимаешь?
Лидка молчала, закаменев. Она поняла меня. Но показывать этого не хотела. Просто смотрела на Машеньку... словно увидела впервые.
А дальше... Дальше все было, как в сказке. Наша палата вдруг стала если и не самой дружной, то самой веселой. И уже через пару дней в ней то и дело звенел детский неуверенный смех, летали бумажные самолетики и мыльные пузыри, чистая и умытая Машенька, с бантами на голове, успела выучить три буквы, а засыпали мы теперь под волшебные сказки принцессы Лидки. Решив оберегать Машеньку, она взялась не менее рьяно, чем Оксана. И больше девочка никогда не спала мокрой. И не плакала. Да и вообще никто больше не плакал.
А Лидка светло-светло, счастливо улыбнулась, когда удивленный доктор на очередном обходе сказал все же приехавшей Машенькиной маме, что свищи, кажется, начали закрываться...
Лидку, кстати, в тот день выписали. Она весело прощалась с все-таки прооперированной Оксанкой и со всеми нами, строила планы на рыбалку и "вот такенных раков", а еще - на поездку к морю. И до осени было еще много-много дней...