Честно сказать, я долго не решалась выложить эту историю... Потому что она не сказочная и не легкая. Она - тяжелая. Болезненная. И она действительно была. Давно... Но - была.
Я выложу текст двумя кусками, сегодня и завтра.
Знаете, бывают такие девчонки... Впрочем, их и девчонками не назовёшь. Такие они все из себя девочки-девочки. Вот Лидка была именно такой.
Тоненькая, беленькая, с длинными светлыми локонами и почти незаметной россыпью соломенных веснушек на носу. Принцесса! И даже больничный халатик её не портил. Она запахивалась в него, как настоящая принцесса - в мантию или там плащ какой. Ну, что там у принцесс бывает, чтобы запахиваться?
В общем, милейшее существо, светлый ребёнок с лучистыми глазами, радость взрослых. Они все, кстати, звали её Лидочкой.
Мы, остальные обитатели палаты - Лидкой. Потому что за ангельской внешностью скрывался маленький тиран и деспот. Беспощадный и жестокий, державший в страхе и повиновении всю палату. А это, на минуточку, ещё восемь человек. Не считая Оксанки.
Вот Оксанка-то, как раз, и звала Лидку не иначе, чем Принцесса. А себя именовала Принцем.
До появления на экранах группы «ТаТу» было еще много лет... Но типажи, собственно, именно те. В противовес Принцессе Оксанка была вылитым мальчишкой. Смуглая, черноглазая, резкая в движениях. С короткой стрижкой. Но тоже тонкая, изящная, как статуэтка. На роль принца она подходила идеально. И играла её превосходно, только что пылинки со своей принцессы не сдувая... И не дай бог Лидку кому-нибудь не то что обидеть, а хотя бы расстроить! Кулачки у Оксанки были крепкие и острые, и пускать их в ход она не боялась.
Эти двое были самыми старшими в палате - лет 12, а то и 13. Остальные подобрались 6-8летки. И только на самой крайней кровати лежала пятилетняя Машенька. Самая маленькая и, как мне тогда казалось, самая несчастная. Деревенская девочка, к которой и мама-то приезжала не каждую неделю... Она плохо понимала «городскую» речь, и буквально таяла на глазах: на обходе врач поднимал повязку на её животе, и безнадёжно рассматривал четыре страшные дырки на красной, воспалённой коже. Четыре незаживающих свища.
Машенька старалась поменьше вставать и вообще - двигаться. Так что утром её кровать почти всегда оказывалась мокрой...
Перестилать её полагалось старшим девочкам, и уж конечно это изрядно им надоело. Один раз Лидка размахнулась мокрой простыней, и довольно сильно врезала малышке. Целилась-то по лицу, но там всего тельца было так мало, что попало и по тощенькой груди с частой решёткой рёбер, и... по повязке. По свищам.
Все перепугано замерли, глядя, как на грязно-серой ткани проступает кровь. А Машенька, безнадёжно подвывая, поплелась в угол. Сама. Без напоминания. Только босичком - видимо, от боли забыла про тапки...
Угол - это было привычное наказание для «малышни» от «старших». За что угодно. А иногда и просто так. Меня, восьмилетнюю, тоже пытались поставить в первую же ночь, «что бы порядок знала». Но отступились, внезапно наткнувшись на упрямое и яростное сопротивление. С того момента я стала в палате изгоем. Ну, ещё бы! Ведь я же покусилась на власть принцессы Лидки!
Со мной не разговаривали, делали мелкие пакости, но открыто «строить» больше не пытались. Не большое, на самом деле, облегчение - я каждый день ревела от жгучей обиды на очередную Лидкину каверзу. То в туалете, а то и в лесу - это была областная больница, и стояла она за городом.
Тогда я впервые столкнулась вот с такой ситуацией, и не слишком понимала: а что мне теперь делать? Подчиняться? Нет, это слишком противно. Да и вообще, как это возможно, если меня учили совсем другому? Продолжать противостояние? Но для маленького ребенка оно было непосильно. Я даже пожаловаться родителям не могла, потому что мама была в отъезде, а папа не успевал ко мне приезжать - работал во вторую смену. Иногда приходила тетя, театральный художник. И вот ее совершенно волшебные самодельные игрушки (в том числе и крошечная марионетка) немного помогали налаживать отношения в палате. Да еще дар рассказчика. К восьми годам я лежала одна в больнице как минимум десятый раз, вот только с палатами мне раньше везло больше. Так что я успела запомнить огромное количество "больничного фольклёра", и знала наизусть десятки страшных и душещипательных историй. Не только знала, но и умела выразительно рассказывать. Отношение ко мне постепенно становилось все более и более терпимым, ночные истории полюбила даже Лидка.
Но все равно... очень мне было себя жалко, если честно. А вот глядя на то, как подвывает в углу этот несчастный еле живой детёныш, переминаясь босыми крошечными ступнями на холодном полу, впервые за это больничное заключение стало до одури жалко - не себя...
И я уже дёрнулась к Машеньке, мысленно с ужасом просчитав, чего мне будет стоить этот демарш... какого нового обострения отношений. И мысленно же успев плюнуть на это: а, пошли все лесом! Пусть - будет. А все равно так нельзя!
В общем, я уже готова была начать новую войну. Но неожиданно меня опередила Оксанка. Подхватила мелкую на руки:
- Она же заболеет! Она же и так...
Наш Принц осекся, не договорив. Но всем было ясно, какие слова не прозвучали. Лидка стояла насупленная. Кусала губу. Ей очень не хотелось признавать свою вину. А то, что она перешла сейчас какую-то грань, понимали все.
Но Оксана и не требовала от неё покаяния. Она ловко повернула ситуацию, усаживая Машеньку на чью-то сухую постель, и вновь заставляя мир вращаться вокруг своей Принцессы:
- Лидка, тебе ведь попадёт за такое от врача! Так, сейчас мы все вместе всё это исправим...
(Продолжение следует)