Однажды, в начале апреля 94-го, когда я лежал на своем потертом, прожженном сигаретами диване, непрерывно курил и смотрел тупые мыльные оперы по телевизору с выключенным звуком, зазвонил телефон. Как обычно, я не стал снимать трубку и ждал, оставит ли тот, кто звонит, сообщение.
"Привет, это Курт. Я в городе. Ты чем занят? Приезжай, послушаем вместе пластинки."
Я поразмыслил. Я любил Курта, но решил ему не перезванивать, потому что в тот момент у меня было довольно много бабла, так что ехать доставать наркоту для Курта было в лом. К тому же я предполагал, что там будет и Кортни. В последние месяцы я привык держаться подальше от его дома, потому что каждый раз, когда я бывал там, между ними вспыхивал какой-то конфликт. Все происходило, как в какой-нибудь скучном эпизоде из комедийного сериала: в присутствии Курта Кортни вела себя со мной натянуто-дружелюбно, пока, наконец, не вызвала у него вспышку гнева. Так что я продинамил его, потому что в тот день мне не хотелось участвовать в этих чертовых играх.
За следующие несколько часов он позвонил мне еще два раза. Несмотря на гложущее чувство, что я был самым дерьмовым другом в мире, я так и не взял трубку, просто продолжая валяться в грязных трусах и заляпанном халате, который подружка-стриптизерша оставила в моей спальне, и воображая себя современным Оскаром Уайльдом. Слушая пластинку "Stranglers" и бездумно пялясь в беззвучный экран телевизора, я и не подозревал, что может случиться что-то плохое.
Ближе к вечеру мне позвонила юрист по вопросам музыкальной индустрии Розмари Кэрролл, услугами которой мы с Куртом пользовались. Это была очень умная, деловая и прагматичная женщина, которая к тому же оказалась бывшей женой знаменитого писателя и музыканта Джима Кэрролла.
"Марк, если ты знаешь, где сейчас Курт, прошу, скажи мне".
Через несколько минут она оставила еще одно сообщение:
"Если он у тебя дома, а ты это скрываешь, нас ждут большие проблемы".
Я перезвонил и заверил ее, что Курта со мной не было.
"Марк," - сказала она. - "Мне кажется, ты не понимаешь, что происходит. Он вчера вечером выписался из клиники и прилетел в Сиэтл, а сегодня с ним никто не может связаться."
"Думаю, с ним все нормально, Розмари. Не волнуйтесь, уверен, он скоро объявится."
Я и правда понятия не имел, что происходит: передозировка, о которой так много писали недавно, мне и Дилану Карлсону преподносилась как случайность, и только гораздо позже нам стало известно, что это была попытка самоубийства. Я не знал, что в тот день, когда Курт мне звонил, он только что выписался из клиники и вернулся в Сиэтл.
Я позвонил Курту. Никто не ответил. Я стал обзванивать общих друзей, но никто ничего не знал. Я начал подозревать недоброе. Я проклинал себя за то, что не ответил на его звонки. Я, конечно, оправдывал себя тем, что не мог знать. Как я мог знать, что с ним что-то случится? Как я мог знать, что Кортни с ним рядом не было? Как, как, как...
На следующий день кто-то из команды "Nirvana" попросил меня и Дилана сходить в несколько притонов в Кэпитол-Хилл и поискать Курта там. За нами заехал частный детектив Том Грант, которого наняла Кортни. На деньги, которые он дал, мы безуспешно искали Курта в разных злачных местах.
После того, как мы объехали всех известных нам дилеров, Грант отвез нас в дом Курта недалеко от озера Вашингтон. Мы обошли все комнаты, кричали и звали его, но все было напрасно. Я вышел на улицу покурить и остановился у подножия лестницы, которая вела в маленькую комнатушку над гаражом. На мгновение я подумал, что надо бы и ее проверить.
Как раз в этот момент Дилан и Грант вышли из дома. Я затушил наполовину выкуренную сигарету и положил в карман. На долю секунду у меня возникло ужасное предчувствие, но я постарался избавиться от него и сел в машину, горя желанием просто вернуться домой.
День или два спустя мне позвонила Розмари и дрожащим голосом сообщила ужасную новость. Тело Курта, очевидно, покончившего с собой, было найдено в маленькой комнате над гаражом - той самой, рядом с которой я тогда стоял. Согласно отчету судмедэкспертов, его смерть наступила как раз в тот день, когда мы были в доме, разыскивая его. Я повесил трубку и разрыдался от раскаяния, ненависти к себе и глубочайшего горя.
Следующие несколько дней прошли, как в тумане. По просьбе Кортни Эверетт Тру, британский музыкальный журналист, которого я сбил с барного стула, когда бухал на фестивале в Рединге в 92-м, приехал в Сиэтл и оставался со мной несколько дней до поминок Курта. Тот случай в Рединге остался единственным, когда Курт открыто на меня рассердился. Он тогда посмотрел на меня со злостью и разочарованием и тихо сказал: “Ну ты и говнюк”. До этого мы с Тру не были знакомы, и он оказался идеальным компаньоном для меня в те страшные дни. Чаще всего мы просто сидели в молчании, раздавленные тяжелым горем. А если и говорили, то делились светлыми воспоминаниями о Курте.
В день поминок мы вместе поехали на церемонию прощания, которая проводилась недалеко от башни Спейс-Нидл. Там я сидел в оцепенении, не в силах даже разобрать то, что говорили вокруг. Меня поглотило самое мрачное, гнетущее сожаление и отвращение к самому себе, которые я когда-либо испытывал.
Когда Курта не стало, я совсем опустился, отдалившись от семьи и тех друзей, которые не принимали наркотики. Меня преследовало чувство вины за мое отсутствие в день смерти Курта. Жизнь превратилась в пустыню, наполненную кошмарами, терзавшими меня изо дня в день. Что еще хуже, Кортни рассказала, что в последние несколько недель перед смертью Курт часто слушал мою пластинку "Whiskey for the Holy Ghost". Я был в ужасе. Я не ответил, когда он звал меня на помощь - факт, который я, конечно, скрывал, вплоть до того, что соврал репортеру "Rolling Stone", сказав, что не получал от Курта вестей в течение нескольких недель, предшествовавших его смерти. Так еще и моя музыка каким-то образом соответствовала его суицидальному состоянию.
Эта мысль разрушала мою и без того пошатнувшуюся психику. Я был совершенно опустошен. Я никогда не смогу пережить его смерть. Она будет меня преследовать до конца моих дней.