Года три назад я взялся разбирать семейный архив. Прежде им занимался мой отец, человек ответственный и пунктуальный — все бумаги были им строго систематизированы, оттого я даже не разбирал, а перебирал документы, относящиеся к жизни того или иного моего предка. В папке, где были собраны бумаги прадеда, Сергея Афанасьевича Рахманова, я обнаружил несколько листов превосходной мелованной бумаги, плотно исписанных каллиграфическими чернильными строками. Это был рассказ. Судя по тому, что листы хранили след от сгиба, некогда они находились в почтовом конверте — видимо, были отправлены в редакцию журнала.
Забегая вперед, скажу, что догадка моя оказалась верной. Сопроводительного письма к тексту я, правда, не нашел. Равно как и ответа из редакции. Зато нашел письмо, которое прадед Сергей Афанасьевич написал в ответ на возврат рукописи, но так и не отправил. Впрочем, сперва рассказ. Привожу его полностью — без купюр.
«Уже смеркалось, когда два усталых путника достигли вершины сопки. Здесь решили заночевать.
Корнет отдельного Приморского драгунского полка Василий Андреевич Ковалевский, положив на землю винтовку, смотрел на огненный шар, опускающийся за темную кромку бескрайнего леса. Его проводник — орочон Николай Джансиев в это время возился с вещмешками, доставал провизию и разводил костер, чтобы приготовить ужин.
На душе у Ковалевского было скверно. Вот уже неделю они мотались по непролазным чащам и не встретили ни одного стоящего зверя. Корнет представлял, какой град насмешек обрушится на него, если он вернется в Новокиевское без трофеев. Ковалевский вновь посмотрел вниз и увидел у подножия холма небольшой ручей, в серебристой глади которого играли алыми бликами последние лучи заката. Присев на валун, корнет быстро стянул сапоги, затем скинул грязный мундир.
— Пойду окунусь, — бросил он орочону. Джансиев, сидя на корточках, подкладывал в разгорающийся костер сухие веточки и кору. Услышав слова корнета, он оторвался от своего занятия и внимательно посмотрел на офицера.
— Возьмите мой амулет, — сказал он, снимая с шеи кожаный шнурок с висящим на нем большим серебряным диском.
Корнет покрутил в руке странную вещицу, испещренную мелким непонятным орнаментом.
— Это еще зачем? — скептически хмыкнул он.
— Этот ручей, — орочон указал вниз, — граница страны медведей. Без защиты амулета приближаться к ней опасно.
Усталому Ковалевскому не хотелось спорить с причудами орочона и, нацепив амулет, он побежал вниз — к воде. Босые ноги скользили по влажной от вечерней росы траве. Несколько раз корнет чуть не упал, однако благополучно достиг основания сопки и с разбега бросился в объятия холодной прозрачной воды. Купание придало корнету сил, сняло раздражение последних неудачных дней.
Весело насвистывая, он вылез из воды, быстро поднялся на вершину, закутался в одеяло и устроился у костра.
Джансиев варил похлебку. Засыпав в кипяток кусочки вяленого мяса, крупу и какие-то сушеные пахучие травы, проводник помешивал в котелке ложкой.
—Я уверен, что завтра нам повезет, — весело сказал Ковалевский, разомлев от тепла. — На рассвете перейдем ручей. Мне кажется, что тот лес полон живности.
Орочон отозвался не сразу. Минуты две или три он задумчиво смотрел на огонь.
— Встрану медведей ходить нельзя, — наконец тихо произнес Джансиев.
— Почему же? — насмешливо поинтересовался корнет.
— Потому что она принадлежит медведям. Это их земля. Человеку там нет места. Там живут только медведи.
— Вот и отлично, — возразил Ковалевский, — подстрелим медведя. О таком трофее я и не мечтал. Полковник Слатин лопнет от зависти.
— Джансиев никогда не будет стрелять в медведя, -тихо, но твёрдо сказал орочон, глядя корнету прямо в глаза. — Джансиев никогда не перейдет границу их страны.
Легкий озноб от опускающейся на землю ночной прохлады пробежал по спине корнета. Он недовольно поморщился — упрямый орочон начинал действовать ему на нервы.
— Черт с тобой, — зло бросил проводнику Ковалевский, — пойду один. И можешь проваливать — ни копейки не получишь.
Ни один мускул не дрогнул на лице орочона. Он невозмутимо снял с костра котелок, встал и протянул похлебку корнету. Тот помешал ложкой густой суп, однако есть не стал. Настроение было испорчено окончательно.
— Что за помои, — капризно поморщился он, — жри сам это вонючее варево. — Котелок полетел к ногам орочона.
Ковалевский придвинулся к огню. Холодное дыхание ночи забивалось в каждую складку одеяла, проникало в малейшую щелку. Раздражение его сменилось вяжущей, глухой злобой. Ему совершенно не хотелось разговаривать с орочоном, однако голод взял свое.
— У нас должен был остаться кусок окорока, — бросил корнет Джансиеву, — поищи в мешке.
Джансиев достал завернутый в холстину небольшой ломоть копченого мяса, но стоял с ним в руках, словно не зная, что делать.
— Что ты застыл? — прикрикнул на проводника корнет. — Я есть хочу!
— Это мясо, — отозвался орочон, — надо отдать духу страны медведей, чтобы он позволил нам уйти с миром. Так поступают все охотники, дошедшие до этих мест. Завтра утром, — продолжил он, — я положу наше подношение к тому белому валуну. — Орочон указал вниз, где у подножия сопки в сгустившемся мраке еще можно было различить очертания каменной глыбы. — Это жертвенник могущественного властелина страны медведей, — перейдя на шепот, произнес Джансиев.
Слова проводника стали последней каплей, переполнившей чашу терпения Ковалевского.
— Ты издеваться надо мной вздумал, скотина?! — заорал корнет. — Я довольно выслушал сегодня твоих бредней. Хватит, убирайся! Не желаю больше видеть твою тупую рожу.
Ковалевский вскочил, сбросил одеяло и принялся нервно шагать подле огня взад-вперед, позабыв о том, что после купания он так и не надел ни исподнего, ни мундира. Весь его наряд состоял теперь из серебряного амулета Джансиева. Голый корнет со стороны смотрелся весьма комично. Видно, поэтому на суровом лице орочона промелькнуло слабое
подобие улыбки.
— Так тебе еще и весело?! — взвился Ковалевский, окончательно теряя контроль над собой. Он схватил лежавшую на земле винтовку и с размаху попытался ударить Джансиева прикладом в лицо. Орочон проворно увернулся, и корнет, потеряв равновесие, кувырком покатился вниз. Во время падения Ковалевский сильно ударился головой об один из крупных камней, которыми был густо усеян склон сопки, и потерял сознание.
Очнулся Ковалевский следующим утром, когда уже взошло солнце. Голова раскалывалась от боли. Корнет усилием воли заставил себя подняться. Пошатываясь и спотыкаясь на каждом шагу, он взобрался на вершину сопки. Орочона уже и след простыл. На месте привала Ковалевский
не обнаружил ни своей одежды, ни следов костра.
«Проклятый ворюга, — подумал корнет, — даже мундир мой утащил. Мне бы теперь только до полка добраться, — мрачно рассуждал он, — обязательно изловлю этого орочона и отдам под суд».
Из одежды у корнета оставалось только одеяло, из оружия — винтовка.
«Нужно идти на восток — к океану, — рассудил Ковалевский. — Дня за два доберусь до Новокиевского».
Он набросил на плечи одеяло, поднял винтовку и зашагал прямо к ручью, за которым, по словам Джансиева, простиралась страна медведей. Холодный поток обжег тело. Осторожно ступая по каменистому дну, Ковалевский поймал себя на мысли, что вчера вечером вода в ручье была куда теплее. Он поспешил выбраться на берег. Глинистый склон оказался очень скользким. Несколько раз Ковалевский, оступаясь, падал в воду. Наконец, забросив винтовку за спину, он встал на четвереньки и пополз вверх, цепляясь за каждый выступающий из земли корешок.
Осилив подъем, корнет еще несколько шагов прополз на четвереньках. Неожиданно для себя самого он обнаружил, что передвигаться в таком положении ему вполне удобно. Лишь мысль о том, что затаившийся поблизости проклятый орочон может увидеть, как офицер императорской армии по-собачьи пробирается сквозь заросли, заставила Ковалевского подняться. Он встал во весь рост и тут же увидел прямо перед собой медведицу с двумя медвежатами. На мгновение он остолбенел, но, скоро придя в себя, рванул из-за спины винтовку, готовясь обороняться. Однако
медведица никак не отреагировала на его появление, только недовольно заворчала, подзывая медвежат, которые, дурашливо суетясь, обнюхивали ноги корнета. Лишь когда осмелевший Ковалевский протянул руку, чтобы потрепать по холке одного из озорников, медведица-мать оскалила страшные клыки и, грузно покачиваясь, двинулась в его сторону. Из ее открытой пасти вырывалось угрожающее рычание. Ковалевский вновь вспомнил о винтовке, пытался нащупать курок. Однако руки не слушались — оружие упало в густую изумрудную траву. Искать его времени не было — медведица приближалась. Корнету ничего не оставалось, как броситься наутек. Убегая, он споткнулся о ствол поваленного дерева и, упав, даже не думал подниматься — удирал на четвереньках. Скоро шум позади стих, и Ковалевский остановился перевести дух.
В горле пересохло. Пить! А вот и лужица. Корнет потянулся губами к живительной влаге и... застыл в ужасе. С зеркальной глади на него, оскалив острые клыки, смотрел злыми, широко посаженными маленькими глазками огромный медведь.
Корнет вскочил, закрыл рукой лицо, но тут же ее отдернул. Перед собой он увидел когтистую медвежью лапу. Вопль отчаяния вырвался из груди корнета — лес огласился грозным, протяжным медвежьим рыком.
Долгое время, словно в полудреме, Ковалевский пролежал среди зарослей папоротника на дне глубокого оврага. Мысли и чувства полностью притупились лишь ледяной мерзкий страх царил в его душе. Только к вечеру Ковалевский поднялся и покинул свое укрытие.
Грузно бродил он по лесу, ломая кусты и ветки деревьев. Зрение и обоняние Ковалевского обострились, приобретя свойственную лишь животным чуткость. За несколько десятков шагов он без труда чуял запах крови. Нос безошибочно выводил его к своре лисиц, терзавших тушу лося, или в пролесок, где два молодых медведя только что задрали оленя. Сопротивления со стороны конкурентов он не встречал. Увидев исполина, обитатели леса бросали свою добычу и спешно ретировались. Но беда была в том, что, обретя тело зверя, Ковалевский сохранил разум человека. Он не мог есть сырое мясо, а уж тем более падаль.
Дней через пять, полностью истощенный физическими и душевными страданиями, корнет решил перейти ручей и покинуть страну медведей. Эта мысль посещала корнета и раньше, но он боялся встретить на том берегу охотника и найти смерть от пули. Теперь же ему было все равно.
«Может быть, — рассуждал Ковалевский, с треском продираясь сквозь чашу к ручью, покинув страну медведей, я вновь обрету человеческий облик... Если нет, так хоть полакомлюсь окороком, который Джансиев оставил у белого валуна. Если, конечно, его еще не сожрали хищники». Корнету и в голову не приходило, что теперь его огромное тело не в состоянии насытиться небольшим куском мяса.
Шумно отдуваясь, он достиг берега ручья и тяжело бросился в воду, подняв фонтан брызг. «Быстрее, быстрее», — стучало в голове. Голод и слабая надежда на возвращение к людям гнали его вперед. Корнет уже карабкался на противоположный берег, когда поднял голову и понял,
что отведать окорока ему не суждено. В нескольких шагах от него, вскинув винтовку, стоял молодой человек в полевом мундире с погонами корнета. Лицо офицера показалось Ковалевскому знакомым. Однако вспоминать, где они встречались, времени не было.
«Не стреляй! Я — человек!» — закричал корнет, протягивая вперед мощные лапы. Из глотки его вырвалось угрожающее рычание. Раздался выстрел — яркая вспышка ударила Ковалевскому в глаза. Он успел лишь подумать о том, как нелепо все приключившееся с ним, и тут же увидел
неизвестно откуда взявшегося Джансиева, который выхватил из рук офицера винтовку. В следующее мгновение Ковалевский, вернее, медведь, в чьем теле корнет волею злой судьбы был заперт, оступившись на скользком подводном камне, навзничь рухнул в ручей.
Ковалевский открыл глаза и приподнял голову. Он вдохнул полной грудью и тут же резко вскочил. Было уже светло. Джансиев возился у костра, снова помешивая похлебку в котелке. Мундир корнета, вычищенный и аккуратно сложенный, лежал рядом.
— Боже! Что со мной произошло? — простонал Ковалевский, опускаясь на одеяло. — Что это было, Николай? — Впервые за многие дни их совместного странствия он назвал орочона по имени.
— Ничего не произошло, — спокойно ответил проводник, не отрываясь от своего занятия, — просто вы ударились головой о камень.
Корнет провел рукой по груди, пытаясь унять бешеное сердцебиение. Рука коснулась амулета орочона, который Ковалевский надел вчера перед купанием. Он снял сшеи кожаный шнурок и посмотрел на серебряный диск. Испещренная непонятными орнаментами поверхность была сильно погнута, а в центре блестела глубокая свежая царапина. Такой след могла оставить только ружейная пуля.
Орочон поднялся.
— Куда ты? — испуганно спросил корнет.
— Отнесу мясо к жертвеннику великого духа страны медведей. Пусть отпустит нас с миром.
Ковалевский наблюдал, как орочон неторопливо спускается по склону сопки.
— Постой, — окликнул он Джансиева. Корнет поднял свою винтовку и быстро догнал орочона. — Положи это тоже, пусть дух страны медведей знает, что Ковалевский никогда больше не будет стрелять в зверей».
Закончив читать, я открыл почтовый конверт, который лежал в папке под листами с рассказом, — благо он не был запечатан. Это было письмо в редакцию журнала «Наша охота». Санкт-Петербург, Литейный, 12, главному редактору господину Фокину. Не буду приводить полностью текст послания. Вкратце скажу так: прадед не был раздосадован отказом в публикации рассказа, однако его явно задело то, что редактор назвал повествование «фантазийным». Это слово не давало прадеду покоя — он возвращался к нему снова и снова, доказывая господину Фокину, что
как опытный в прошлом охотник не имеет никакой надобности фантазировать, поскольку случавшиеся с ним на охоте передряги куда более захватывающие, чем любые — даже самые вольные — фантазии. В конце письма прадед Сергей Афанасьевич утверждал, что описанный случай приключился непосредственно с ним в бытность молодым офицером Приморского драгунского полка. подтверждение чего он готов при личной встрече предъявить господину редактору тот самый — отмеченный пулей — орочонский амулет. Письмо, как я уже сказал,
отправлено не было. Дата на нем — 1 августа 1914 года. Прадеду стало не до переписки с журналом «Наша охота». Вскорости его полк отправился в Восточную Пруссию, где в сентябре все того же 1914 года подполковник Рахманов был убит разрывом немецкого снаряда. Был ли при нем в тот момент серебряный орочонский амулет, я знать не могу. По воспоминаниям моего деда, он подобной вещицы у отца никогда не видел.
Понравилось? Не забудьте поставить "палец вверх" ❤️