История террористического акта в любовном письме. 12 марта 1927 года репортер главной большевистской газеты Соломон Гуревич, разочаровавшийся в советской власти, мог стать героем громкой истории, а попал в подвалы ОГПУ, ну, практически ни за что. Подвела сына галантерейщика из Кременчуга собственная нерешительность и откровенное любовное послание некой Вайнштейн-Златовой. До сих пор не ясно, то ли ОГПУ перехватило письмо, то ли сознательная гражданка донесла «куда надо», что вероятнее. ... «Ну, что дальше. Раньше я все думал, вот только попасть внутрь и тогда там внутри во время торжеств ты… Ну вот сегодня и билет в Большой театр достал, и на трибуну пролез и револьвер в кармане был и он – тот, тот которого ты хотел убить – Бухарин, мимо тебя прошел, а ты, ты почему не выстрелил. Или храбрости не хватало, или раздумал – жить захотелось. Нет. Ни то и не другое. И жить больше не хочется и храбрость нужная была, но…. Вот это самое проклятое «но» и помешало…» «Но так просто умирать я не
История террористического акта в любовном письме.
12 марта 1927 года репортер главной большевистской газеты Соломон Гуревич, разочаровавшийся в советской власти, мог стать героем громкой истории, а попал в подвалы ОГПУ, ну, практически ни за что. Подвела сына галантерейщика из Кременчуга собственная нерешительность и откровенное любовное послание некой Вайнштейн-Златовой. До сих пор не ясно, то ли ОГПУ перехватило письмо, то ли сознательная гражданка донесла «куда надо», что вероятнее.
...
«Ну, что дальше. Раньше я все думал, вот только попасть внутрь и тогда там внутри во время торжеств ты…
Ну вот сегодня и билет в Большой театр достал, и на трибуну пролез и револьвер в кармане был и он – тот, тот которого ты хотел убить – Бухарин, мимо тебя прошел, а ты, ты почему не выстрелил.
Или храбрости не хватало, или раздумал – жить захотелось.
Нет. Ни то и не другое. И жить больше не хочется и храбрость нужная была, но…. Вот это самое проклятое «но» и помешало…»
«Но так просто умирать я не хотел.
Я решил застрелить кого-то из «людей власть имущих» – хотел Сталина или Рыкова.
Это обеспечило бы мне смерть и не простую смерть путем самоубийства, а путем террористического акта.
Хотел сделать «это» 21 января – в день годовщины Ленина, тогда в Большом театре заседание было. Но… (вот опять это проклятое «но»).
«Вот, – думаю, – не знает никто, что сейчас произойдет. Вот сядут все спокойно и не подозревая, что сегодня в этом театре убийство произойдет»
«…Я решал – я пойду вслед за ними и, подойдя к нему – выстрелю в него. Жду, чувствую, все мускулы напряжены.
В кармане сжимаю рукоятку револьвера.
Вот, вот он собирается уходить. Берет папку свою и направляется к выходу. Я поднимаюсь одновременно с ним и тоже иду по направлению к выходу».
«Я сжимаю рукоятку, думаю о том, как ее удобнее взять, чтобы сразу вытащить и выстрелить. Я чувствую, что рука, все тело уже горело. Интересно, что револьвер не вынимается сразу из кармана…»
«Вот сейчас мне кажется, что будь на его месте Сталин или Рыков, я бы определенно выстрелил, а вот Бухарина мне жаль было убивать…»
«Всем кажется, что я живу хорошо-счастливо. Всегда веселый, улыбающийся, никогда не жалующийся ни на что. Симпатичен, умный и все что угодно. Разве не может он если не счастливо, то по крайне мере весело жить. А вот не могу и не живу весело…
А впереди – что – один пережиток или начать пить, с проституткой возиться, или кончить жить.
Другого выхода нет...»
«Вот убей Рыкова – вот и умереть бы смертью необыкновенной. Все о тебе заговорят. Весь мир – шутка ли. Весь мир будет о тебе говорить. Шутка ли – убить председателя Совнаркома СССР. Убить его – и самому спокойно отдаться в руки власти. Вот пойду и испытаю сильное ощущение…»