Из "Записок" Аркадия Васильевича Кочубея
Между прочими родственниками нашими была одна оригинальная личность, - это Аполлон Павлович, старший брат князя Виктора Павловича Кочубея.
Аполлон Павлович учился в Англии, воспитателем его был Италинский (Андрей Яковлевич), тот самый, который впоследствии был посланником в Риме. По окончании воспитания Аполлон Павловичи возвратился в Россию и поселился в Петербурге, где был пожалован камергером, что, в то время, давало право на чин действительного статского советника.
Вследствие ссоры с Судиенко (Осип Степанович), другом и поверенным в делах графа Безбородко (Александр Андреевич), он (Аполлон Павлович) должен был оставить Петербург и поселиться в своем родовом поместье Чуйковке. Ссора произошла из-за моего деда Василия Васильевича Кочубея, о котором Судиенко при Аполлоне Павловиче дурно отозвался; Аполлон Павлович ударил его за это и разорвал на нем платье.
В Чуйковке Аполлон Павлович вел разгульную жизнь и часто предавался пьянству. Об его эксцентрических подвигах есть много легенд, из них некоторые я помню. Однажды понравилась ему одна из горничных моей бабушки до того, что он задумал ее похитить.
Бабушка, узнав об этом предприятии Аполлона Павловича, отправила девушку в хутор Ретик. Аполлон Павлович ночью, с вооруженными людьми, явился в Ярославец, но не найдя там девушки, поехал в Дубовичи, где связал приказчика, пытал людей и, наконец, узнав о месте пребывания предмета своей любви, приехал в Ретик, нашел там девушку, увез оттуда в свое имение, жил с нею и после выдал замуж за какого-то мещанина.
Из-за этого каприза он поссорился с Марфой Демьяновной. Бабушка жаловалась на него губернатору и писала князю Безбородко.
Другая выходка Аполлона Павловича была такого рода: случилось ему раз нанимать нового управляющего, которому он между прочим разговором заметил, что одним из главных достоинств всякого управляющего он считает личную храбрость. Управляющей уехал, а Аполлон Павлович, надев на себя медвежью шкуру, отправился другой дорогой к нему навстречу и, там поднявшись на ноги, бросился на него. Тот выстрелил.
К счастью ружье было заряжено дробью и выстрел только ранил Аполлона Павловича; тем не менее, за этот, по его мнению, дерзкий поступок, он отказал управляющему от должности. Помню, что один раз, по поручению дядюшки Виктора Павловича, я, вместе с братом Демьяном Васильевичем, ездил к Аполлону Павловичу в Сорочинцы; в Чуйковке в то время было уже запрещено ему жить за жестокое обращение с дворовыми людьми. Аполлон Павлович принял нас очень вежливо и любезно, и мы ночевали у него во флигеле.
Я и теперь еще помню его красивые синие глаза и черные брови; к несчастью он в то время сильно предавался страсти к вину, которое уже имело некоторое влияние на его красивую наружность.
Говоря об Аполлоне Павловиче, нельзя также не вспомнить и о Семене Михайловиче Кочубее, который пышно и роскошно жил в Полтаве; он никогда не садился обедать иначе как в кругу гостей, не менее 80-ти человек. Семен Михайлович промотал 7000 душ крестьян и умер в бедности; но к чести его надо сказать, что он первый положил основание Полтавского института благородных Девиц. Он был женат на Бакуринской (Прасковья Яковлевна).
Я родился в 1790 году в прежде бывшем Новгород-Северском наместничестве, в городе Новгород-Северском.
День моего рождения, 9 февраля, был тогда в субботу, на первой неделе Великого поста, и мое рождение помешало матери моей (Елена Васильевна, урожд. Туманская) приобщиться Св. Таин, - вот первый невольный грех мой. Мне рассказывали, что бабушка моя Марфа Демьяновна, войдя в комнату моей матери и желая сесть, едва не сбросила меня с сундука, где я, новорожденный, лежал завернутый в тулупчик.
Вспоминая о моем далеком детстве, я должен сознаться, что имел тогда много дурных наклонностей: родные мои думали и боялись, что у меня будет неприятный характер. Причиной этому была, может быть, моя няня, которая, как говорили, пошаливала, ей за это доставалось, и она часто повторяла мне: - Нас с вами не любят. Это возбуждало во мне зависть.
Братья мои Демьян и Александр Васильевичи в детстве были очень болезненны (Александр два раза перенес горячку) и потому за ними, как за слабыми детьми, более ухаживали; это также мне не нравилось. Другая дурная сторона моего характера заключалась в том, что я подсматривал за прислугой и пересказывал о виденном матери. Помню, что однажды я очень пострадал за это.
Я пожаловался матушке на моего маленького слугу, бывшего при мне чем-то вроде пажа. Матушка, выслушав меня, решила, что его следует наказать, и поручила мне в саду выбрать хорошая розги; я в точности постарался исполнить ее приказание; когда же возвратился с розгами, то она велела мне лечь и препорядочно высекла, приговаривая, что "не следует выдумывать напраслины". Еще третья, замечательная и непонятная черта моего детского характера была трусость: бывало, когда заиграет валторна - я прячусь; я боялся также ружья, грома, выстрела.
Помню, что на пути в Петербург мы остановились в Москве и там в первый раз я был в театре: давали пьесу "Царевич Иоанн"; гром и молния так напугали меня, что я хотел бежать из театра. И что ж? Впоследствии, в течение моей жизни я "делал" кампании 1812 и 1814 годов, бывал во многих сражениях, сколько раз видел смерть лицом к лицу, спал на трупах, но никогда не испытывал чувства страха, так сильно развитого во мне в детстве.
Из моего детства очень хорошо сохранились у меня в памяти наши поездки летом по имениям: в Куношевку, в Белые-Вежи и др. на расстоянии всего 100 верст. При этом бывало из Ярославца отправляли сначала обоз с провизией, а за ним уже выезжало все наше семейство в четырех, а если ехала с нами бабушка, то в пяти экипажах. Первый ночлег обыкновенно бывал на хуторе у Соломки, а затем ночлег в Былках у Балабина (Иван Тимофеевич).
Балабин был крестными отцом сестры моей Елены Васильевны, - старичок премилый и очень опрятный; он всегда носил чулки и башмаки с пряжками. У себя в Былках (в 6 верстах от Алтыновки) он выстроили дом в два этажа и насадил большой сад, в котором устроил фонтан, пруд, канавы с мостиками и завел шлюбку в 12 весел; я помню, что в детстве всё это очень нас занимало.
В Батурине отец заезжали обедать к графу Разумовскому (Кирилл Григорьевич). Переправа через реку Сейм наших экипажей совершалась весьма торжественно. В дороге, именно в Батурине, заболела жена моего первого воспитателя швейцарца Дорнье, вследствие чего он должен был нас оставить, и мы в Чернигове стали ходить в пансион одного француза.
Русской грамоте учил меня сперва камердинер отца Петр Белый, он же учил меня играть на скрипке. Потом я учился русскому языку у отставного морского офицера Македонского.
Летом 1799 года проезжали из Константинополя в Петербург граф Виктор Павлович Кочубей. Графу было тогда всего 26 лет, и он, будучи уже чрезвычайным послом в Турции, получил назначение вице-канцлера. Проездом через Ярославец Виктор Павлович уговорил нашего отца прислать к нему в Петербург двух старших братьев моих: Василия и Демьяна Васильевичей для воспитания в пансионе известного тогда аббата Николя.
К нам, остальным детям, Александру и мне, Виктор Павлович прислал гувернером аббата Фроман, прибывшего к нам в конце 1799 года и занимавшегося нашим воспитанием до 1802 года. Он был высокого роста, худой, замечательно бодрый.
Во время пребывания Фромана у нас в Ярославце образовался как бы институт; многие из наших родственников и соседей были очень обязаны моим родителям за возможность в то трудное время дать хорошее воспитание своим детям. В числе прочих детей, воспитывавшихся вместе с нами, я люблю вспоминать об Александре Михайловиче Маркевиче (?).
В те времена цензура была очень строга; французские книги трудно было достать, и аббат Фроман все свои лекции должен был писать; особенно хорошо были им составлены география и ботаника.
В марте 1800 года я имел несчастье потерять отца, умершего скоропостижно (от апоплексического удара). Случилось это так: отец ездил по уездам ревизовать станции (почты тогда были подчинены маршалам) и возвратился усталый и недовольный; к этому расстройству присоединилась еще жалоба аббата Фроман на нас, что мы дурно учились и шалили. Рассерженный батюшка лег спать и, проснувшись ночью, встал с постели, прошел в гостиную и там упал - его подняли уже мертвым.
В 1802 году, когда было решено меня и брата Александра отвезти в Петербург, аббат Фроман предлагал матушке, вместо воспитания в Петербурге, отправить нас с ним вместе путешествовать по Европе; матушка на это не согласилась. Вскоре за нами приехал из Петербурга брат Василий Васильевич, с тем, чтобы отвезти нас в Петербург, тоже в пансион аббата Николя.
Пансион аббата Николя находился на Фонтанке, между Измайловским и Обуховским мостами. В саду, принадлежащем пансиону были липы, посаженные каким-то голландцем еще при Петре Великом. Последний любил, как нам рассказывали, приезжать сюда по вечерам и пить пунш под деревьями.
Будучи еще в пансионе, мы с братом Александром Васильевичем были записаны юнкерами в Иностранную коллегию; в пансионе же нас произвели в следующий чин, в переводчики, и возили присягать в коллегию на чин.
В феврале 1807 года, по окончании пансиона, вместе с братом Александром Васильевичем мы оставили Петербург и уехали в Ярославец. Жизнь в то время в деревне, как мне показалось, была приятнее и проще. У нас в Ярославце дом был всегда полон гостей, приезжавших не с визитами только, но остававшихся в неи жить по неделям и больше. Музыка у нас была своя, поэтому тотчас устраивались танцы и веселились всю ночь.
Для сна бывало без всякой церемонии внесут в комнаты сена, накроют коврами, и постели гостям готовы! Все были довольны, и претензии никогда никто не предъявлял, теперь и немыслимо что либо подобное. Брат мой Александр Васильевич, прожив в Ярославце несколько месяцев, возвратился в Петербург, а я оставался целый год, потому что для службы был еще очень молод.
В начала 1808 года брат Александр Васильевич, как я уже сказал, уехал в Петербург, а вслед за ним матушка с нами решилась ехать в Москву, где тогда тяжко заболел брат ее Иван Васильевич Туманский. Он лишился рассудка и оставался без всякого присмотра и попечения, потому что жена его была в деревне при последних днях беременности.
В виду этого матушка решилась ехать к брату. Мы поехали на долгих, и потому путь наш продолжался более недели; ночи мы проводили на самых дурных квартирах. В Москве мы остановились у больного дяди в доме графа Разумовского на Тверской (где теперь Английский клуб) и застали дядю в самом жалком положении.
Чтобы освободить графа Разумовского, с которым Иван Васильевич Туманский был очень дружен, мы сейчас по приезде приискали квартиру. На дядю Ивана Васильевича давно начали находить припадки сумасшествия, а когда мы приехали, он был уже почти в бешенстве. Под присмотром матушки он пробыл недолго, потому что жена его, после родов, приехала из деревни и увезла его с собою.
В Москву к нам приехали мои братья, с которыми вместе, по истечении срока их отпуска, и я уехал в Петербург, а матушка с сестрой Еленой Васильевной отправилась обратно в деревню.
По приезде в Петербург, я, первое время, жил в казармах, вместе с приятелем и товарищем моим по пансиону, графом Сергеем Павловичем Потемкиным.
Вспоминая о Сергее Павловиче Потемкине, я не могу не сказать несколько слов об этой оригинальной личности. Будучи еще в пансионе, он имел уже тысяч двадцать долгу разносчикам, и жил всегда изо дня в день. При самом рождении, по протекции светлейшего князя Потемкина, которого он был крестным сыном, Сергей Павлович был записан подполковником артиллерии, но Император Павел (Петрович), вместе с прочими, выключил его из службы по причине малолетства; впоследствии при Императоре Александре I его снова приняли в Преображенский полк прапорщиком.
В пансионе Потемкин учился очень плохо, несмотря на то, что имел много врождённого ума. Его мать (Прасковья Андреевна Закревская), женщина своенравная, не любила его и не позволяла ему выйти из пансиона лет до 18. Однажды мой брат Василий Васильевич, бывший тогда уже в Преображенском полку, приехал в пансион и уговорили его выйти оттуда повторяя: - Долго ли ты будешь здесь оставаться? Ведь ты совершеннолетний - пойдем служить. Тот согласился, брат взял его с собою, представил своему полковому командиру, и с тех пор Потемкин начал службу.
Так как Сергей Павловичи был ужасный мот, а мать ему денег не давала, то он выдавал векселя, иногда в несколько тысяч рублей и получал вместо денег за них: маски, стеклянные глаза, перчатки на одну руку и т. п. вещи, которые те же купцы и брали у него назад за бесценок.
Получив, таким образом, за них некоторую сумму денег, Потемкин давал пир горой. Собрания эти бывали довольно весёлые; трактовали на них всего больше о литературе (в числе гостей было много известных литераторов), - о политике речи никогда не заходило, - а главным образом на этих вечерах хорошо пили и ели.
Не раз мне случалось мирить Сергея Павловича Потемкина с его матерью. Она была женщина взбалмошная и безнравственная, имела много связей, прежде чем вышла во второй раз замуж за М-а (офицера Измайловского полка), который также еще до свадьбы, был у нее на содержании.
Желая помирить мать с сыном, я уговорили Сергея Павловича дать обед и пригласить мать, вместе с ее мужем, который тоже был не прочь водворить некоторое согласие в семействе. Таким образом примирение действительно состоялось. После смерти матери Сергей Павловичи получили в наследство свое родовое имение, а мужу своему она оставила капитал.
Потемкин начал с того, что продал свое Смоленское имение в казну, для перестройки церкви Спаса в Москве. Женившись на княжне Трубецкой, Сергей Павлович поселился в деревне Глушкове, где я имел удовольствие познакомиться с его женой, прелюбезной и милой женщиной.
Признаюсь, что хоть я и очень любили графа, но удивлялся, как такая женщина, какова была княжна Трубецкая, могла выйти за подобного оригинала. Она была очень красивая женщина, высокого роста и имела прекрасный характер. Я скоро с ней сошелся и даже очень подружился.
Случилось мне раз после похода по приглашению Потемкина приехать к нему в гости в Глушково (тогда я еще не был знаком с его женой). Приехав я застал у него большое общество охотников; все деревенские соседи съехались к нему с ружьями и собаками, несмотря на то, что сам он никогда из ружья не стрелял и даже на лошадь не садился.
Он звал меня к себе на именины, но я ошибся днем и приехал позже, т. е. вместо Сергия Радонежского, я нашел в календаре другого Сергия, праздновавшегося совместно с другим Святым - Вакхом. В оправдание свое, я так ему и сказал шутя: "Извини, пожалуйста, я ошибся: узнав, что сегодня празднуется Сергия и Вакха, я подумал, что ты именинник".
Он начал мне показывать все свои улучшения и, между прочим вновь отделанную церковь. Церковь была пятиглавая в старинном стиле, он поставил в ней новые врата.
- Да помилуй, - говорю я ему, ведь врата совсем не соответствуют стилю твоей церкви. С моим замечанием Потемкин тотчас согласился, - и что же я узнаю? Немного спустя после моего отъезда, он приказал церковь сломать и начал постройку ее снова.
Весь иконостас для этой церкви был привезен в Глушково на тройках для того, чтобы поспеть непременно к назначенному дню его именин. Для освящения церкви приглашен был архиерей со всем причтом, и для этого случая Сергей Павлович сделал на свой счет им всем новые, очень дорогие ризы.
Провизию в Глушково доставляли из Москвы на почтовых, по казенной подорожной, чрез посредство Курского губернатора Кожухова (Алексей Степанович), женатого на родственнице Потемкина (Анна Петровна Кожухова); впрочем, подорожные эти стоили ему не очень дешево.
В Москве он купил "дом Тучкова" таким образом: приезжает он к Тучкову (Александр Алексеевич) и спрашивает: - Вы, кажется, продаете дом, я бы желал его купить. Дом ваш мне очень нравится. Сколько вы за него возьмете?
- Полагаюсь на вас, граф, у вас такой прекрасный вкус, - оцените его сами. Вы видите, как он меблирован. Граф назначил сам цену, столь высокую, что Тучков с радостью согласился, сказав, впрочем, что хотя это немножко дешево, но что от своих слов он ни в каком случай не отступится.
Купив этот дом, Сергей Павлович совершенно его разломал, мебель переменил и, будучи уже в совершенно дурных обстоятельствах, он все-таки решился к этому дому пристроить огромную залу, которую хотел соединить с главным корпусом; но он не кончил этого плана, потому что над ним, наконец, назначено было попечительство. Переделки и перестройки были его страстью; он производил их даже в чужих домах.
Впоследствии, когда вышел в отставку, Потемкин купил и содержал двадцать рысаков, которых держал на другом дворе в конюшнях, устроенных подобно царским. Сам он на них никогда не ездил, а только смотрел, как они отличались на бегу, причем кучера его были в бобровых воротниках и шапках.
Кредиторы узнав, где находятся рысаки, бросились захватить их, потому что все это было им приобретено в долг. Потемкин проведал как-то об этом и продал лошадей за полцены кучеру Государя Ильюшке (Илья Иванович Байков), которому из этой полцены заплатил еще половину. Таким образом, когда купцы пришли брать лошадей, то им сказали, что лошади принадлежат Государю.
Другой раз кредиторы хотели захватить его самого. Я жил в это время в Царском Селе: вижу, вдруг несутся к моему дому сани и в них Потемкин.
- Спасаюсь, - говорит он, - от кредиторов. Оказалось, что его кредиторы ждали у подъезда, а он выскочил в окно и, просидев несколько часов на фонаре (это было в мороз), вскочил на первого попавшегося извозчика, приехал ко мне и таким образом спасся.
Конец своей жизни Потемкин провел в Петербурге и несмотря на лета и на плохое состояние своих дел, нимало не изменился: по прежнему каждый день бывал в театре и всегда поклонником какой-нибудь танцовщицы. Его всегда можно было видеть в первых рядах кресел иногда спящим, а по временам даже храпящим; но привычкам своим он никогда не изменял. Случатся у него деньги - сейчас задает обед, для которого ему приходилось нанимать даже мебель. На таких обедах у него было самое разнообразное общество.
Живя в Петербурге и считаясь на службе в Иностранной коллегии, я мало бывал в обществе, за исключением трех-четырех домов, а именно: я ездил к графине Завадовской и к графине Любови Ильинишне Кушелевой. Чаще других я бывал у дядюшки Виктора Павловича и у графини Анны Ивановны Безбородко - добрейшей женщины, у которой я всегда был принят как родной. Графиня называла меня "милое дитя" и меня очень любила.
В одно из таких посещений моих, вместе с братом Демьяном Васильевичем, я застал у дяди: Василия Степановича Томару, Пестеля (Иван Борисович) и Тутолмина (Тимофей Иванович). В присутствии их, между прочим разговором, Виктор Павлович объявил, что Государь намерен уничтожить крепостное право, т. е. дать крестьянам свободу.
Это сообщение дяди всех очень удивило. Я и брат по отъезде гостей обратились к нему с вопросом: - Нужно ли держать рассказанное им в тайне? Дядя нас разубедил в этом говоря, что, напротив, следует об этом разговаривать больше, потому что это неминуемо и в скором времени должно состояться.
Оттуда мы поехали прямо в Полюстрово, на обед к графу Безбородко, и там всем рассказали, что на днях будет объявлен "манифест об освобождении крестьян".
Каково же было наше удивление, когда спустя несколько дней мы прочли в "С.-Петербургских Ведомостях", что "некоторые злоумышленники распространяют ложные слухи о том, будто бы Правительство намерено прервать тесную связь крестьян с дворянством, но что слухи эти не имеют ровно никакого основания".