- Уже будучи здесь, в Москве, я вспомнила, как на следующий день, сразу после похорон сестры, мы с дядей Мишей шли в его отделение – там я должна была дождаться эвакуации – и проходили мимо булочной. Возле неё выстроилась длинная очередь: вот-вот должны были привезти хлеб. Тот самый, суррогатный… В очереди стояли старики, женщины с детьми, было несколько человек в форме. Переговаривались, обменивались новостями… А потом из дверей выглянула раздатчица и крикнула, что хлеба привезли очень мало, и хватит только тем, кто стоял первыми. Очередь замерла. И это горестное безмолвие вдруг разорвал страшный детский вопль: «Я хлебушка хочу!!!» Кричала девочка лет семи, стоявшая рядом с матерью. У меня сердце оборвалось от этого крика… И тогда со ступенек булочной, шатаясь от слабости, сошёл человек. Форма на нём висела, как на вешалке, настолько он был истощён. Подойдя к той женщине, он взял за руки её и девочку и привёл их на своё место, в самое начало очереди. А сам повернулся и ушёл.
Знаешь, Заремочка, когда я вспомнила этот эпизод, то почувствовала, что моё заледеневшее от горя сердце начинает оттаивать, потому что я поняла: человек способен не только на высшее зверство, но и на высшее милосердие… почти на святость. Та женщина долго крестилась вслед военному… как на икону.
Я почему тебе всё это говорю… Я понимаю, что не от хорошей жизни ты уехала так далеко от родных гор. Я наслышана о ваших традициях – в частности, о том, какую роль в вашей жизни играет семья. У вас большие семьи… целые кланы. И не бывает так, чтобы у человека совсем не осталось никакой родни, пусть даже неблизкой, как у нас говорят, седьмой воды на киселе… И если ты, такая юная, оказалась в большом городе одна - значит, ни на кого из семьи ты не могла положиться, никто не хотел позаботиться о тебе. Это их выбор, и выбор страшный – отринуть свою родную кровь. Поверь мне, они прекрасно это понимают. Ты тоже сделала выбор – начала новую жизнь. И попомни мои слова: в этой жизни будет и помощь, и добро, и любовь, потому что люди в большинстве своём – всё-таки люди, а не чудовища… Всё будет хорошо, девочка моя. Всё будет хорошо… Ты хлебушек-то порежь потоньше и положи на окошко. Пусть сухарики подсыхают, а я посплю… Устала я что-то…
Зарема порезала хлеб, расстелила на подоконнике больничное вафельное полотенце и аккуратно разложила на нём тонкие ломтики. Мария Александровна спала. Девушка заботливо укрыла её одеялом и на цыпочках вышла из палаты.
*******************************************************************
В жизни каждого человека есть такие люди, за встречу с которыми он искренне благодарит Всевышнего, потому что они делают его жизнь ярче и насыщенней, дарят душевное тепло и моральную поддержку. Зарема понимала, что таких, как Мария Александровна, на земле – единицы. Эта женщина – человек другой эпохи: яркий, искренний, самоотверженный, преданный своей родине, любящий родных и близких и, самое главное, никогда не унывающий. Она дорожила каждым днём, говоря Зареме, что живёт такую долгую жизнь за своих родителей и сестрёнку, безвременно покинувших этот мир. А значит, она просто обязана прожить эту жизнь достойно, чтобы ей было не в чем себя упрекнуть.
- Запомни, деточка, – говорила Мария Александровна. – Самое главное – быть чистым перед собой. И тогда пусть хоть весь мир на тебя ополчится! Ты всё перенесёшь, вытерпишь и окажешься на коне. А если душа замарана, то ничего не поможет – ни похвалы, ни деньги, ни власть… От нечистой совести ничем не откупиться.
После того рассказа Марии Александровны Зарему не покидало странное ощущение сопричастности какой-то светлой спокойной силы – словно девушка утолила жажду в источнике живой воды. Она ещё не вполне осознавала, что сама стала твёрже духом, но чувствовала, что теперь на свою жизнь будет смотреть совсем другими глазами.
В день очередного Зареминого дежурства Мария Александровна позвонила и сказала, что её выписывают, но она хотела бы повидаться с девушкой перед возвращением домой, чтобы договориться, когда Зарема приедет к ней в гости. После уборки подъезда девушка, приведя себя в порядок, заторопилась в больницу, надеясь немного побыть со старушкой до дежурства, чтобы не прощаться наспех и кое-как.
- Тебя Марья Александровна уже несколько раз спрашивала, – даже не поздоровавшись, недовольно сообщила пресловутая сменщица Лена, когда Зарема почти вбежала в их санитарскую комнатушку. – Всю плешь мне проела, такая въедливая бабка!
Она ещё что-то говорила, но Зарема, переодеваясь, слушала её вполуха. Девушка уже давно поняла, что сменщица ей просто завидует.
Лена действительно завидовала. Она не понимала, почему больные относятся к Зареме с таким уважением. Ну что в ней такого особенного, в этой «понаехавшей» фитюльке? Разве что морда лица – страшнее атомной войны… Между прочим, сама Лена и палаты так же убирает, и за больными присматривает, и «утки» эти вонючие тоже выносит, и мотается сюда аж из Подмосковья – на одну дорогу три часа уходит!.. А всё равно - подавай им Зарему! Ждут её дежурства, как манны небесной, по сто раз на дню в санитарскую стучатся: Заремочка не подошла ещё? А когда будет? Она точно сегодня выйдет? А если встретят её в коридоре – сияют, как лампочки стосвечовые! Как же, любимица их явилась…
А ты тут, как проклятая, ишачишь, и хоть бы слово доброе сказали – нет, всё им не так, всё им не этак! А некоторые и жалуются на Лену. Взять ту же Марью Александровну – в люксе лежит, значит, семейка-то не бедная. И зачем, спрашивается, ей сухари? Ясно же – сбрендила бабка на старости лет. Возраст уже такой, что на кладбище прогулы ставят, на том свете с фонарями ищут! А всё туда же: не трогайте, Лена, не смейте… Развела антисанитарию, да ещё заведующему отделением наябедничала после уборки. И Лене же попало – за что, спрашивается?
Всё это сменщица, конечно, не озвучивала. Видя, что Зарема никак не реагирует на её слова, она наконец замолчала. А Зарема, улыбаясь в предвкушении встречи с уважаемой ею женщиной, переоделась в больничную робу и стала надевать шапочку, тщательно заправляя под неё собранные в тугой хвост длинные волосы, чтобы не мешали работать
В санитарскую кто-то постучался и, не дождавшись разрешения, распахнул дверь. От неожиданности Зарема замерла с поднятыми руками, растерянно глядя на стоявшего на пороге высокого статного мужчину. На вид ему было за пятьдесят – виски уже посеребрила благородная проседь. Он пристально смотрел на Зарему, вглядываясь в её лицо, ещё не закрытое маской. Это длилось от силы минуту, но девушке показалось, что прошла целая вечность, пока она не услышала ехидный голос своей сменщицы:
- А чё, в школе стучаться не учили? Такой большой, а невоспитанный! И между прочим, здесь служебное помещение, сюда посторонним вообще нельзя! Там на двери написано. Или читать тоже не научился?
Под взглядом незнакомца Зарема вновь ощутила себя диковинным музейным экспонатом и, покраснев, отвернулась. Она не увидела, как мужчина смутился из-за своей невольной бестактности.
- Извините меня, девушки. Действительно, вломился к вам, как бандит какой-то… Моя теща, Мария Александровна, прислала меня за некой Заремой. Понимаете, отказывается ехать домой, пока не увидит своего ангелочка. Так и сказала… Извините еще раз. Кто из вас Зарема?
Девушка быстро надела маску и, повернувшись, тихо ответила:
- Это я. Пойдемте…
Она шла по длинному коридору, спиной ощущая его тяжелый, задумчивый взгляд. Неприятный осадок в душе не давал ей заговорить с ним, спросить, как чувствует себя Мария Александровна. Так, в молчании, они дошли до палаты.
Продолжение следует...