Эту статью я решил написать, размышляя над короткой, но важной статьей Андрэ Грина «Мертвая мать». Напомню, в ней великий мэтр французского психоанализа рассматривает разрушительные последствия для психики маленького ребенка в результате неожиданного и продолжительного уменьшения интереса к нему матери. Как правило, мать не может относится к своему малышу с прежнем теплотой и вниманием из-за внезапно обрушившегося на нее горя. Обычно, на практике, измена супруга или смерть одного из родителей погружают мать в глубокую печаль, на длительное время, что приводит к самым тяжелым последствиям для психики ребенка.
В статье Грин перечисляет основные особенности пациентов, которые пережили внезапное и необъяснимое для маленького человека смену настроения матери. Он указывает, что они полностью дезинвестирует каждый объект, который имеет возможность отвернуться от них, при этом они бессознательно идентифицируются с отвернувшейся от них матерью. В семейных и любовных отношениях они ищут только физическое наслаждение, без чувств, а их конфликты носят выраженный нарциссический характер. Для таких пациентов не характерны депрессивные симптомы, но их основные жалобы связаны с бессилием, неспособностью любить, творить, двигаться вперед и неудовлетворенностью достигнутыми результатами. Их отличают интеллектуальные способности, все свои усилия они привыкли прилагать «для угадывания или предвосхищения». Как правило, это требовательные родители, которые много времени и сил уделяют достижению их детьми «тех нарциссических целей, которых самим родителям достичь не удалось».
Как формируется такая стратегия выживания, несчастными пленниками которой они являются? Грин чутко замечает общие эмоциональные переживания таких пациентов, которым «...невозможно ненавидеть, невозможно любить, невозможно наслаждаться, даже мазохистски. Можно только испытывать чувство бессилия.» Очевидно, что эти чувства испытывает обессиленная и сраженная внезапным горем мать. По мнению Грина: «Единственным средством восстановления близости с матерью становится идентификация (отождествление) с ней. Это позволяет ребёнку заместить невозможное обладание объектом: он становится им самим. Идентификация заведомо несознательна. В дальнейших отношениях с другими людьми субъект, став жертвой навязчивого повторения, будет повторять эту защиту.» То есть идентификация с депрессивной частью матери является основой этой патологии. С этого момента я начинаю мыслить по-кляйнински и задаю себе вопрос, почему ребенок отождествляет себя с «мертвой» матерью? Грин дает на него однозначный ответ: «Это позволяет ребёнку заместить невозможное обладание объектом.» Но меня не оставляет мысль, что как бы не была сражена мать, обрушившимся на нее горем, на минуту, на секунду она бывает способна улыбнуться любимому малышу грустной, но теплой улыбкой. Но ребенок отождествляет себя не с матерью, которая рядом с ним, в это короткое, но важное мгновение. По выражению Грина он «идентифицируется не с матерью, а с дырой.» Мать способна любить своего ребенка сквозь слезы, но ребенок намертво идентифицируется с той частью матери, над которой «...тяготеет проклятье, проклятье мёртвой матери, которая никак не умрёт.» В сознательном возрасте он, в отличие от нее, любить не сможет, потому что его «любовь навсегда осталась в залоге у мёртвой матери».
Трагедия этой патологии заключается в том, ребенок отождествляет себя с депрессивной частью материнской психики, игнорируя ее здоровую часть. Беда настигает мать внезапно, после продолжительного периода хорошей заботы о ребенке. В этот период ребенок ощущает себя «в центре материнской вселенной». Соответственно неожиданное и роковое изменение настроение матери, ребенок связывает с собой. Как указывает Грин, истинные причины, «убившие» мать, от ребенка полностью ускользают, а убежденность в том, что все происходящее с ней из-за него, не оставляют малышу другого выбора, как взять всю вину и ответственность на себя. Итак, прозвучало очень кляйнианское слово вина, которое цементирует идентификацию с мертвой частью материнской психики.
Именно чувство вины поддерживает идентификацию ребенка с мертвой частью матери. Дети депрессивных матерей, которые не имели продолжительного периода теплого и радостного контакта с матерью, не имеют чувство вины за внезапное изменение ее настроения. Они имеют другие симптомы, которые отличаются от рассматриваемой патологии. Я вспоминаю одну из таких пациенток. Ее мать не могла испытывать никаких чувств, кроме негативных. Жизнь, в ее понимании, должна протекать в крайней бедности и быть чередой болезней, потерь и унижений. Для ее матери самая невинная радость являлась незаконным чувством, которое должно было быть сурово наказано. Такое настроение матери пациентки имело место задолго до ее рождения, возможно всегда. Она ни только не идентифицировалась с ней, но наоборот проецировал в нее самые худшие стороны своей психики, пытаясь всячески от нее отдалился. Вместе с тем депрессивная мать нанесла ее психике тяжелый урон. Она образовывала симбиотические связи, что позволяло ей относительно успешно функционировать, но трения, которые неизбежно возникали в этих отношениях, вызывали у нее непереносимую тревогу, с которой она пришла в терапию. Очевидно, что эти симптомы отличаются от описанных Грином. У пациентки не было идентификации с депрессивной частью ее матери, не было вины, так как ее печаль была значительно старше ее.
Андрэ Грин пишет, что ребенок, потрясенный изменением в настроении матери и чувствуя себя виноватым в ее страданиях: «совершает напрасные попытки восстановить отношения, и борется с тревогой разными активными средствами, такими как ажитация, искусственная весёлость, бессонница или ночные страхи». Если мать опечалена мелкими жизненными неприятностями, репарация происходит успешно, чувство вины у ребенка не носит разрушительного характера, и он вырастает относительно здоровым индивидуумом. Но если мать переживает не временные трудности, а настоящее горе, репарация невозможна. Восстановить мать не удается и чувство вины становится фатальным. Соответственно можно сделать вывод, что возможность или невозможность ощутимой репарации в младенчестве отличает здорового индивидуума от того, кто находится «под владычеством мёртвой матери».
Но почему ребенок, который не может воскресить «умершую мать», идентифицируется с ее депрессивной частью? Убедительнее всего на этот вопрос отвечает Мелани Кляйн, в работе «Любовь, вина и репарация». Описывая процесс репарации она пишет: «Быть действительно внимательным к другим значит уметь ставить себя на их место: мы «идентифицируем» себя с ними». То есть репарация не может быть осуществлена без внимательного изучения поврежденной части матери, идентификации и отождествления с ее депрессивной частью. Ребенок ставит себя на место «умершей» части матери, для того чтобы восстановить (репарировать) и исправить ее . Но в случае с убитой горем матери это невозможно, чувство вины не отступает и у ребенка вырабатывается стратегия выживания, которая определяется фиксацией на идентификации с «мертвой матерью».
В заключении можно предположить, что в клинической работе с пациентами, страдающими комплексом «мертвой матери», следует искать и тщательно работать с чувством вины. Это мучительное чувство требует репарации, которая невозможна без болезненной идентификации.
Несчастная Мать, Ричард Уэстмакот.
Автор: Михеев Илья Владимирович
Психолог
Получить консультацию автора на сайте психологов b17.ru