Вечером намечалась грандиозная вечеринка в ресторане в честь именинника. Но Юра сильно сомневался, что пойдет. Чувствовал он себя на редкость хреново – бросало то в жар, то в холод, голова гудела… А ему нужно обязательно обсудить все с Разиным до отъезда, такой случай не подворачивался с августа – Андрей Александрович то занимался делами в Минске, то ездил в Суджу к армейскому другу, то их гастрольные графики не совпадали. После возвращения из Прибалтики Кудряшов четко дал понять: вопрос надо решать только лично с Разиным. Концертный директор выжидал. Баланс между этими двумя бочонками с порохом, точнее, с сюрпризами, составлял суть его работы.
– Андрей, поговорить надо.
– Да, Юра, давно пора… Все, ребята, до вечера! Слушаю тебя.
Когда они остались одни, Шатунов положил на стол кассету.
– Это песни, мы с Виктором записали. Они классные, послушай. Давай сделаем мой альбом? А то уже достало – говорят, что у меня ничего своего нового нет, только Кузины песни для «Мамы» перепеваю…
– Хорошо, я послушаю, – Разин брезгливо кинул пластиковую коробку в ящик стола. – А сейчас ты меня послушай…
Сначала Юра действительно вникал в речь руководителя студии «Ласковый Май» – и довольно внимательно. Потом сел на диван, достал из кармана куртки электронную игру «Ну, погоди!», пальцы забегали по кнопкам… На экране туда-сюда метался волк с корзиной, чтобы наловить как можно больше яиц. Несушки буквально обстреливали бедолагу, а тот из последних сил старался все успеть. Советские дети искренне верили, что если будешь молодцом и соберешь много-много очков, то тебя непременно ждет подарок – экран покажет серию мультика «Ну, погоди!». На самом деле игра начиналась сначала, только темп все ускорялся и ускорялся….
– Ты на редкость неблагодарная скотина, Юра! Вспомни, кем ты был три года назад? Ты бы и школу не закончил. Все, что у тебя есть сейчас, дал тебе я и «Ласковый Май». Один только твой вот этот спортивный костюм с Рижского рынка стоит 400 рублей. А ты знаешь, какая зарплата сейчас по стране? Не знаешь? 300! Тебя одевают, кормят, дают жилье... Девки – какие хочешь. У тебя есть работа, слава, столько концертов…! А ты плюешь на все и на всех и сбегаешь к Цою! – сыпал упреками Разин.
– «Май» был еще до тебя, – буркнул Шатунов, не отрываясь от игры.
– А, ну да, да.. И где бы вы были сейчас с твоим Кузей? Ваш уровень – сельские дискотеки. Чем он сейчас и занимается. Вместе с твоими дружками… Вы в люксах «в ножики» на красном дереве играли и в ванну с раковины сигали сдуру. Было такое? В прошлом году у тебя хватило ума не пойти за ними и сделать правильный выбор. А сейчас крышу снесло?
– На новогодних концертах я опять буду петь про пса? – не поднимая головы, спросил Юра, по-прежнему гоняя волка по экрану.
– Будешь! И про пса, и про хер собачий – если я скажу! Короче… Если ты еще раз вытворишь что-то подобное, то сразу пойдешь нахрен – в подворотню, откуда пришел. Здесь незаменимых нет! Ты один из солистов. А скоро приешься, люди захотят чего-то нового. Сам видел, какие очереди на прослушивание в студию. На твоем месте хочет быть каждый! Думаешь, ты такой один на весь Союз? А потом сопьешься или сторчишься. Или в тюрьму сядешь. Сам знаешь, как это бывает на улице. Или думаешь, твой новый друг тебе поможет? Проблемы он из-за тебя получит. Это я ему как раз устрою, обещаю, – и Андрей Александрович лучезарно улыбнулся. – И не хватало еще песни у кочегаров покупать для «Ласкового Мая». Давно они из своих подвалов повылазили?
– Он не продает. Он просто отдает их мне. Верни кассету, – произнес Юра холодно, наконец, оторвав взгляд от игры.
– Верну… Чуть позже. Надо ж заценить совместное творчество. Будем считать, что это твой подарок мне на день рождения. Как там в нашем фильме: «Ты просто был из правды и огня и не любил почтовых писем, ты просто был»… Эта песня, которую поет Юра Шатунов, посвящена Андрею Разину!»
Он знал, что вывести Шатунова из себя крайне сложно. Но возможно. Правда, реакцию Юра при этом мог выдать абсолютно непредсказуемую. Как в китайской пословице: «Никогда не зли доброго – последствий не знаете ни ты, ни он». Однажды Шатунов, замотанный изнуряющим рабочим графиком, устроил забастовку и просто заперся в номере. Надо было срочно спасать положение. На сцену вместо него пошел сам Разин и час держал зал под фонограмму Юры. Это было еще то время, когда «Май» опознавали только по шатуновскому голосу, но никак не по лицам.
Разин сменил тактику, присел рядом на диван и заговорил участливым тоном, проникновенно глядя в льдисто-синие глаза Шатунова:
– Юрка, давай прекращать все это… Да, я сейчас погорячился, нервы… Прости. Ты же знаешь, как ты мне дорог… Мы должны держаться вместе. Я ведь такой же детдомовец, как и ты. Пойми правильно – когда ты творишь какие-то непонятные вещи, пытаешься мутить дела на стороне, откалываешься от студии… от этого проблемы для всех. И для тебя в первую очередь. Тобой просто поиграют, пока ты на слуху, пока люди идут на твое имя, и выбросят…
Шатунов снова молча уткнулся в игру – положение волка на экране было критическим.
– Хочу, чтобы ты знал… Если бы не я, ездил бы твой Цой по колхозным ДК и не было бы никаких стадионов. Это я ему Айзеншписа подогнал, – Разина несло, его обуял дух Хлестакова и он сам верил в то, что говорит. – Вот как раз в Воронеже я «Мираж» привез во Дворец спорта. А мне директор филармонии заявляет: тут еще один гастролер у нас в ДК – типа бард, поет под гитару. Я тогда еще удивился – ну надо же, полный зал, кто-то и такую херню слушает! Вечером иду по гостинице – сидит себе Витя в коридоре, телевизор смотрит… Денег на нормальный номер же не было. Я подошел, познакомились, уговорил его вместе поужинать – пусть, думаю, хоть поест нормально… А потом Айзеншпис вышел из тюрьмы... И сразу ко мне: «Возьми меня в директоры «Мая»! Ага, нам здесь только уголовников не хватало…. Тебе в компанию… Шучу! Я позвонил Цою и предложил поработать с Айзеншписом. Предупредил, что он сидел. Цой сказал, что его это не волнует, лишь бы был хорошим директором. У них, видно, совсем безвыходная ситуация была. С ними ж работать никто не хотел. Цой и к Алибасову ходил, просил. Каримыч потом говорил – да ну, такой явно корейский исполнитель будет мало интересен нашим зрителям. Ну а Шпис, конечно, мощный администратор, любую фигню продаст в лучшем виде…
По лицу Шатунова было непонятно, верит он в это или нет. Но сейчас он хотя бы слушал, а не сидел в игре, и Разин продолжал в том же духе:
– Мы здесь одна команда, одна семья, «Май» – наше общее дело. Мое, твое, наших музыкантов и авторов… Давай не подводить меня и ребят, прошу тебя! Будут тебе новые песни, все сделаем… Но и ты будь посерьезнее. Посмотри на других ребят, как они серьезно относятся к музыке, к своей дальнейшей судьбе… Ты что-то неважно выглядишь – опять заболел? Иди сейчас, отдохни, у вас же завтра в пять утра выезд… Как же мы без тебя сегодня вечером?...
Шатунов пожал плечами и по-прежнему не говоря ни слова вышел из кабинета.
«Самый ласковый из Мая – это Разин-атаман! Этот может так облаять, что в глазах потом туман, и-и-эх!», – послышался из-за двери в коридоре задорный напев на мотив частушки. Похоже, там вовсю шла репетиция самопальной развлекательной программы в честь именинника. Шатунов еле успел добраться до туалета, как его стошнило.
Ближе к вечеру к Разину заглянул Кудряшов – отчитаться:
– Андрей, к завтрашнему выезду все готово, часть наших уже там. Но Шатунов ехать не может – заболел, нужна замена.
Андрей Александрович закончил вбивать в калькулятор цифры, сверился с записной книжкой и только тогда ответил:
– Алле, крестный отец, это ты так решил? Аркаша, ты с каких пор стал таким заботливым? У меня здесь не приют для трудновоспитуемых подростков имени святого Разина. Здесь работают и зарабатывают, и ты знаешь это не хуже меня. Только не надо думать, что я как последняя тварь гоню хворого выступать… Если бешеному Юрыньке не сидится в теплом Сочи и он прется морозить жопу в Прибалтику, а потом месяц кашляет, как помойный кот, и заливается соплями –это его проблемы. Хотя думать головой – это вообще не про нашего Юрыньку. Ты его директор, ты за него отвечаешь. Может, сам вместо него пойдешь?... А что, опыт у тебя есть – как тогда на Дальнем Востоке. Только сейчас уже не проканает. Это теперь только для лохов из Нижней Перди.
– Давай Олега Крестовского отправим, Андрея и Юру Гуровых… Куда ему сейчас ехать и тем более петь…
– У нас все в работе! В полумиллионники и выше ездим или я, или Шатунов. Чаще я, но, понятно, сейчас не могу. Так что в добрый час. Не в первый раз. И не в последний. Помню, Кузнецов рассказывал, как Юрынька себе руку поджигом прострелил, а потом на интернатском фестивале отработал как ни в чем не бывало.
Когда Кудряшов ушел, Разин вспомнил о кассете. Достал из ящика и выбросил в мусорное ведро.
Что бы он ни говорил про очереди на прослушивание в студию, умом Разин понимал – заменить Шатунова сейчас некем. Да, желающих было много, и на концертах в глуши под его фонограмму в качестве солистов выставляли всех более-менее смазливых и вменяемых пацанов. Но такого сочетания голоса, внешности, искренности и природного магнетизма не встречалось ни у кого. И это бесило больше всего.
Андрею Александровичу невыносимо было признаваться даже самому себе, что он завидует этому парню, который, кажется, даже не осознает всей своей силы, ничего из себя не строит и не играет, поэтому всегда выигрывает. И с веселым недоумением относится к популярности. А она была такая, что все вызывало восторг – Юрынька мог петь, мог не петь, мог просто валять дурака, строить рожи в окно автобуса, курить или ковырять в носу, как в фильме-видеоотчете «Почем нынче «Ласковые»… Зато Андрей Александрович выступил там в качестве главного героя с повышенной социальной ответственностью и заботливого отца-основателя Всесоюзной студии для одаренных детей-сирот «Ласковый Май».
Стать богатым и знаменитым, непременно выступать на сцене и по телевизору – это была сияющая мечта детдомовского парнишки. К 27 годам Андрей достиг почти всего, чего хотел. Ради этого он с мощностью атомной станции генерировал идеи и проекты в режиме 24/7. Что было мерилом успеха для певца в Союзе? Попасть в программу «Утренняя почта». Благодаря легенде о мифическом родстве с генсеком Горбачевым начинающему артисту сняли ролик на песню «Ты и я и вечер поздний» с танцами трио «Экспрессия». Разин важно расхаживал по роскошной палубе теплохода между пальмами и бассейном, держа в руках трогательного серого пуделька. У того аж слезы наворачивались на глазах – то ли от значимости момента, то ли от жалости к вокальным данным исполнителя. Но премьера клипа в «Утренней почте» в 85 году прошла практически незамеченной. Молва донесла до Андрея язвительную оценку: «В кадре два щенка. Один из них делает вид, что поет».
Зато следующее появление в «Утренней почте» в 89-м стало триумфом. Письма от поклонниц, даже целых женских коллективов с настойчивыми требованиями бесконечно повторять клип «Розовый вечер» («а то вообще перестанем смотреть вашу передачу!») приходили мешками. «Я хочу с тобой петь!» – заявлял Разин Шатунову в рацию перед припевом. Сменяется кадр – и вот Шатунов на сцене, а Разин в зале в лучах славы собирает цветы и восторги поклонников.
Когда Андрей летом 88-го впервые услышал песни этих «Оренбургских мальчиков» (группу именовали кто во что горазд, даже «Ветерок», название «Ласковый май» мало кто знал), у него было ощущение старателя, наконец-то наткнувшегося на золотую жилу. «И снова седая ночь, и только ей доверяю я! Знаешь седая ночь ты все мои тайны!» – пронзительный голос разрывал воздух и звучал так, будто мальчишка отчаянно берет верхние ноты «на слабо» и стремится в одиночестве достучаться до темных холодных небес. А сами песни были такими, что заставили Разина сразу двинуть в Оренбург на поиски этих талантов.
«Сколько нужно труда, чтоб сияла звезда» – об этом он знал не понаслышке. Разин сделал все для того, чтобы вжиться, буквально «вживиться» в группу и стать ее неотъемлемой частью. И не только как администратор, открывший для интернатского коллектива Москву и запустивший гастрольную карусель по городам и весям. Все он помнил – и смятение в глазах Сереги Кузнецова, с которым они с горем пополам записали «Старый лес» плюс еще несколько вещей для сольного альбома, и брошенную им в сердцах фразу: «Если бы ты не пел – цены бы тебе не было за твой талант менеджера и продюсера!». Кузнецов, дороживший своими песнями практически как детьми, очень просил не выдавать этот вымученный альбом за «ласковомайский»…
Но у Разина были свои планы. Сбывалась его мечта стать лицом и голосом группы, по всем меркам обещавшей стать суперпопулярной. Тем же летом 88-го не только в доверчивой глубинке, но даже в центре столицы в Парке Горького он запустил концерты «Ласкового Мая» – под фонограмму Шатунова, но без него самого. Из-за упорства администрации интерната, которая стояла на своем – сначала учеба и профессия, а песни потом, – выцарапать парня из Оренбурга оказалось делом сложным. Да и стоит ли он того?... Вон их сколько – этих ребят, горящих желанием стать звездным фоном для его выступлений…
Той осенью 88-го Кузнецов все-таки привез Шатунова в столицу. Ему как основателю группы осточертели фонограммные игры с «левыми» солистами, да и Юру, видимо, потянуло к новым горизонтам. Андрей Александрович поначалу офигел. Это было очень, очень рискованно – увозить несовершеннолетнего без ведома администрации интерната. Но и он уже начал понимать, что для дальнейшего развития группы и ее финансового успеха без Шатунова не обойтись. А каких трудов стоило пристроить это чудо в интернат №24, какими статьями потом разразилась центральная пресса, все эти «пионерско-комсомольские правды»! Вплоть до обвинения в похищении детей.
«Пишут, пишут, пишут, раздувая из мухи слона, Склоки, сплетни и слухи, не пойму, чья же в этом вина?» И теперь после всего этого Юрынька вместо того, чтобы быть послушным и благодарным, позволяет себе такую выходку – сбегать к Цою!
…Концерты «Ласкового Мая» 16 сентября в Воронеже прошли на грани истерики. Разин как накаркал – на вечернем выступлении Аркадию Кудряшову и не только ему действительно пришлось выходить на сцену. Хотя и по другому поводу. Этот город вообще был для группы печально памятным. В предыдущий приезд «Мая» на концерте в парке «Динамо» произошла трагедия. Поклонники с жаром ждали действа, парк набился людьми. В толпе началась сильная давка. Девять человек тот вечер не пережили… Об этом не писали в прессе, а Зеленый театр с тех пор стоял заброшенным.
И в этот раз ситуация во Дворце спорта грозила вот-вот выйти из-под контроля, несмотря на обилие милиции и солдат. Толпа прорвала оцепление и хлынула под самую сцену, наиболее отчаянные уже лезли наверх, охрана едва сдерживала натиск… Юра в белых драных штанах, джинсовой куртке на голое тело, закрывая черными очками покрасневшие слезящиеся глаза, изо всех сил делал вид, что этот вечер – самый лучший. Лучше в его жизни вообще никогда не было! Эти люди пришли сюда повеселиться и послушать любимую музыку, им не должно быть никакого дела до того, что у него температура под 39… Простуды и прочее — это не повод не выходить на сцену.
«Кто выдумал вас растить зимой, о белые розы, и в мир уводить жест…», – фонограмма-минусовка оборвалась, не дав допеть слова. Как выяснилось потом, ее просто вырубили – нужно было срочно унять буйство в зале, чтобы не допустить новой трагедии.
Все огромное пространство заполнили крики и свист. Юра переминался с ноги на ногу, не зная, что делать, пока его не увели вышедшие на сцену телохранитель и Аркадий Кудряшов.
– Отойдите все назад – спокойно, красиво… Вы умные, вы красивые, – с упорством факира заклинал толпу со сцены ведущий концерта. – Самая лучшая – это воронежская публика, самая лучшая воронежская молодежь... Самая спокойная, самая доброжелательная… Пожалуйста, будьте любезны, отойдите назад… И еще хочу вас предупредить: если еще раз будет такой прорыв, то к сожалению - вашему, не нашему – концерта не будет… Так, уважаемая милиция! – ведущий все-таки сорвался на крик. – Я говорю – вы замолчите! Отойдите назад, товарищи!...
Телохранитель Шатунова Андрей Попов, громадный мужик устрашающего вида, весь в татуировках, прошедший суровую школу жизни и войну в Афганистане, не без основания считал, что умеет разбираться в людях. Он давно понял: если Юрка неразговорчивый, замкнутый, с недовольным лицом, то, значит, кто-то другой на его месте уже точно колотился бы в припадке истерики, срывался на всех вокруг или искал глазами подходящий крюк для петли. У его подопечного, как он отметил, была редкая сила воли. Юрка никогда о своих бедах никому ничего не говорил и не плакался в жилетку – такой вот человек... Видно, детдомовская жизнь научила. И это было главное, за что Андрей его уважал.
Командиры армии лет, мы теряли в бою день за днем,
А когда мы разжигали огонь, наш огонь тушили дождем.
Мы сидим у разбитых корыт и гадаем на розе ветров,
А когда приходит время вставать – мы сидим, мы ждем.
Играй, невеселая песня моя! Играй, играй…
Во время осенних выездов по стране с концертами Юра часто слушал эту песню и вообще весь альбом в плеере. Что делать – звонить Виктору или вообще уже не звонить никогда – он не знал… После разговора с Разиным и его недвусмысленного «проблемы он из-за тебя получит, это я ему как раз устрою, обещаю», Шатунов для себя решил, что никаких продолжений, записи песен не будет. Не надо, чтобы из-за него у Виктора были неприятности, он не хочет втягивать его ни в какие разборки… А звонить и объяснять это было унизительно – будто жалуется, как маленький, и не может разобраться сам…
Море штормило, рваные тучи сыпали дождем – октябрьская погода в Крыму сама создавала нужные декорации к фильму. До того, как началось ненастье, киногруппа успела отснять эпизоды в пещерном городе Мангуп в районе Бахчисарая. В эти дни местная колония хиппи стала почитать Виктора Цоя как бога, внезапно сошедшего с небес. За четыре дня съемок «Детей Солнца» здешние предприимчивые «дети цветов» успели наладить сюда чуть ли не экскурсионный маршрут, принимая в качестве оплаты с желающих «посмотреть на настоящего Цоя» банки с ценной тушенкой и сгущенкой. Но основной точкой оставалась «Каравелла» на мысе Фиолент. Чтобы передать весь масштаб действа, съемки некоторых сцен проводили с военного вертолета.
Клуб. Интерьер.
Дети Солнца всем племенем сидят в столовой. За пустыми чёрными окнами льёт дождь.
1-й МУЖИК. Уходить надо. Смерть здесь.
2-й МУЖИК. Оставаться - смерть. Уходить - тоже смерть. Где зимовать будем? Конец нам, братья. (Вздрагивает от чьих-то шагов).
Входят промокшие до нитки Цой, Игорь и Мэрилин. С них ручьями стекает вода, а с плеч поднимается пар.
Мэрилин хочет погладить по голове Иону, но тот уворачивается.
ИОНА. (Исподлобья). Они забрали всё зерно. Велели убираться. А лагерь продадут.
Старик плачет ещё горче.
СТАРИК. Поскорее бы умереть. Чтобы больше не мучиться. До только боюсь, что и на том свете тоже не лучше.
ЦОЙ. Там нет этого. В раю нет ни разбойников, ни войны, ни страданий, старик.
МЭРИЛИН. Перестань врать! Ты что, был на том свете?
ЦОЙ. Зачем так орать?
МЭРИЛИН. А затем, что я не выношу, терпеть не могу несчастненьких!
Противно смотреть на таких мокриц, как этот старик! Я люблю отчаянных, смелых!
ИГОРЬ. Побереги эти чувства к тем дням, когда вернутся разбойники. Мэрилин, фыркнув, отворачивается.
Цой снимает со стены рассохшуюся гитару и перебирает струны. Иона внезапно бросается к старику.
ИОНА. Отдай! (Вырывает у него Коготь Ягуара). Я буду драться! Можете все уходить. Мне никто не нужен, вон отсюда! Даже собаке живётся лучше, чем бродяге. Эй, ты! (Пихает мужика). Иди повесься! Идите все повесьтесь!
МЭРИЛИН. Иона!
ИОНА. Уйди! Видеть вас не хочу! Болтуны! Оставьте меня! Я лягу рядом с Художником!
Он забивается в угол и плачет. Тоскливо звучит гитара.
ЦОЙ. (Поёт).
Наши реки бедны водой
В наших окнах не видно дня
Наше утро похоже на ночь
Ну а ночь для меня
Глядя в жидкое зеркало луж
На часы что полвека стоят
На до дыр зацелованный флаг
Я полцарства отдам за коня
(Вступают барабаны).
Играй, невесёлая песня моя
Играй, играй
Мэрилин начинает танцевать. Она мокрая и сексуальная. Крестьяне поднимают головы. Зажигаются глаза.
Командиры армии лет
Мы теряли в бою день за днём
А когда мы разжигали огонь
Наш огонь тушили дождём
Мы сидим у разбитых корыт
И гадаем на розе ветров
А когда приходит время вставать
Мы сидим мы ждём
ХОР ЖЕНЩИН.
Играй
Невесёлая песня моя,
Играй, играй
1-й МУЖИК. Эх, братья, всё одно помирать. Покажем, как погибает Сын Солнца!
ВСЕ ХОРОМ.
Играй, невесёлая песня моя,
Играй, играй
Это была, наверное, самая «народная», распевная композиция «КИНО» – с мрачной тоской, угасающей надеждой и взрывоопасной энергией. Поэтому Нугманов сразу задумал сделать ее главной песней фильма про «народных мстителей». Соло в проигрыше, характерный гитарный рифф придумала, как ни странно, Наташа Разлогова. Виктор сумел вытянуть у нее этот мотив во время сессии в студии на записи альбома «Звезда по имени Солнце». Наташа напела то, что звучало в ее голове, а музыканты воспроизвели на инструментах.
В эти дни она тоже приехала сюда на съемки – просто в качестве гостьи. Улыбаться, красоваться, вдохновлять и держать наготове термос с кофе. Ради этого Наташа отказалась от поездки в Штаты, куда ее настойчиво звал поработать на производстве документальных фильмов для ВВС давний знакомый, звезда отечественной журналистики Евгений Додолев. Предложение было, конечно, заманчивое, открывало новые перспективы для сотрудничества и возможности для карьеры в медиа… Но Наталия чувствовала – сейчас ей нужно быть именно здесь.
На выходных, которых в этот раз было целых два, а не один «отсыпной», они с Виктором сбежали от всех в Ялту и остановились в изящной модерновой гостинице на тихой Боткинской улице.
Как обычно, сначала их не хотели селить в один номер – «без регистрации брака не положено», но денежная купюра администратору решила вопрос. Пока поднимались на свой этаж, со смехом вспоминали, как Виктор когда-то, дурачась, съезжал по извилистым перилам лестницы этого особняка царских времен. Ленинградская тусовка на «Ассе» вела себя раскованно и веселилась в полный рост.
Наташа помнила, как Виктор в начале 87-го, уже вернувшись со съемок «Ассы», раздобыл ее телефон, позвонил ей сюда в гостиницу в Ялту и сказал, что очень хочет ее увидеть.
– Ты же всегда можешь приехать, – шутливо ответила она.
– Ну, если Соловьев еще раз организует приезд «КИНО», то я, конечно, приеду.
Это прозвучало как изощренный стеб, Наташа даже рассмеялась от неожиданности. Мужчина говорит, что так хочет ее увидеть, но приедет только в том случае, если это будет поездка по делу! Она тогда не придала серьёзного значения этому разговору. Да, Виктор сразу показался ей симпатичным, но Наташа не считала, что у них есть какие-то причины продолжать общение. Хотя звонил он часто. Она тогда была замужем, у нее был ребенок, но с мужем к тому времени она уже рассталась и жила с другим человеком. А Цой сказал, что у него есть сын и официально он женат, но этот брак носит, скорее, деловой характер.
Два разных мира – уютная московская элита и продуваемая всеми ветрами ленинградская окраина. На той съемочной площадке Виктора по большому счету никто не воспринимал как звезду. А финансовое положение было таким, что однажды Цой остался в ялтинской гостинице вообще без копейки в кармане. Выручила актриса Ирина Легкодух, которая через знакомых утроила ему творческую встречу в Симферополе. Виктор дал акустический концерт, зал Симферопольского музыкального училища имени Чайковского набился битком, хотя организаторы не успели даже толком сделать рекламу. Но в итоге собрали почти 600 рублей, которые честно поделили.
Когда Виктор все же приехал в Ялту для продолжения работы над «Ассой», они с Наташей много общались. И вот тогда ее очаровали ум, доброта и внутренняя независимость Виктора. Даже окружающие замечали – они были явно похожи даже внешне, будто их вырубил один скульптор из единого куска мрамора: две одинаковые пышные шапки черных волос, очень стройные фигуры, похожий стиль в одежде… В свободное время они часами говорили, гуляли по набережной, по Приморскому парку. Устроившись на камнях на пустынном пляже под холодным солнцем, кормили чаек и пили вино, он закутал ее в свой полосатый шарф, чтобы согреть. Потом она осталась в его номере… Сидя на кровати и слушая, как Виктор напевает еще никому не известные «Группу крови» и «Легенду», Наташа поняла, насколько серьезны для него их отношения. Он сказал, что еще не показывал эти песни никому. А этот парень был явно не из тех, кто готов с кем попало делиться еще незавершенными вещами.
…Вопреки опасениям, съемки картины «Дети Солнца» закончились в срок, и кинопроизводство вышло-таки на монтажно-тонировочный период. Ноябрь пролетел в стремительном темпе. Четверка «КИНО» полностью переместилась в Москву, где разрывалась между озвучкой и записью музыки на «Мосфильме» и работой над собственным альбомом на студии «Видеофильм». Это была современная и хорошо укомплектованная точка, даже с компьютерами. А к авралам музыканты были привычные благодаря предыдущему опыту у Андрея Тропилло и Алексея Вишни. Да и черновик, записанный в Плине, помог сэкономить время.
В середине ноября группа уже вылетела в Париж. На студии «Volya Productions» предстояло сведение альбома, в СССР в это направлении не было специалистов высокого класса. Музыканты понимали, что поклонники «КИНО» с нетерпением ожидают эту новую работу под названием «Кончится лето» — так переименовали заглавную песню «Жду ответа». Целью было получить профессиональный звук, если не идеальный, то очень близко к этому. Впервые «киношники» работали на студии такого уровня оснащённости. Особенно этим восхищался Игорь Тихомиров - не только творец, но и техник.
Юрий Айзеншпис принимал в записи первого в период его работы альбома самое деятельное участие. Демонстрировал исключительный талант менеджера и умело разруливал организационные проблемы, в том числе и финансовые. За что музыканты были ему весьма признательны. Но когда Юрий Шмильевич стал высказывать настойчивые пожелания по части творчества, чтобы гарантированно успешно продать результат труда и составить программу для стадионных выступлений (это нужно сделать так, а это надо бы эдак, а вот это вообще неплохо бы переделать…), то натолкнулся на молчаливое недоумение. На студии Юрий Шмильевич представился продюсером, но Виктор его вежливо поправил:
— Продюсер — это тот, кто говорит музыкантам, какие кнопки нажимать… Мы справимся.
Цой был намерен не отступать от традиции, когда продюсером альбома выступала сама группа «КИНО».
А в остальном все проходило, как обычно, — в атмосфере мозгового штурма, взаимных подколов, радости творчества и общего дела. В Париже времени на праздные прогулки практически не было. Только Гурьянов заявил, что ему как художнику для рождения идей обложки альбома непременно нужно, ну просто жизненно необходимо проникнуться вольным духом Монмартра, пройтись по Пляс Пигаль…
— Да ну? И чем именно ты там вдохновляешься? — заинтересовались коллеги. – Что ж такое ты хочешь изобразить на обложке альбома?
— Это вы не о том думаете! Господи, ну что вы за… Дикие люди! В южной части Пигаль масса музыкальных магазинов, мне надо быть в курсе последних тенденций или как?
— Ну-ну, давай… Тулуз-Лотрек, блин.
Когда на уик-энд прилетела жена Юрия Каспаряна Джоанна Стингрей, они все вместе провели вечер в кафе «Ротонда» на бульваре Монпарнас, в культовом месте художников и поэтов. Это было заведение со скромным интерьером, но богатой историей. Сюда заходили Гумилев и Ахматова во время свадебного путешествия, Владимир Маяковский писал про то, что «Париж фиолетовый, Париж в анилине вставал за окном «Ротонды», а Ленин и Троцкий играли в шахматы. В этих стенах зарождалось, умирало и воскресало новое искусство. Кафе выбирала Наталия, а уж она знала толк в интересных местах города своего детства.
Цой был особенно загадочным. И скоро выяснилось, почему: они с Наташей объявили, что в начале ноября между делом расписались. Так что в каком-то смысле они пригласили друзей на свадебную вечеринку — ведь дома отмечать все равно некогда, да и не хочется лишнего пафоса.
Виктор не любил распространяться о своих семейных делах, однако ближнему окружению и так было все известно. Но только он знал, кому обязан тем, что развод с Марианной все-таки состоялся, — Инне Николаевне, маме его бывшей жены, с ее мудростью и житейским опытом. Она искренне хотела, чтобы эти двое взрослых детей, которые когда-то были очень счастливы вместе, получили шанс быть счастливыми и дальше, но уже как свободные друг от друга люди. Это жизнь, так бывает.