ВВС.
Внутри все сжалось. Это ощущение сложно описать словами. Больше всего это похоже на то, что ты испытываешь, когда узнаешь, что близкий тебе человек умер. Ядовитый коктейль из страха, непонимания, нежелания верить, приправленный капелькой надежды-а вдруг ошиблись. Так начались мои скитания от врача к врачу, от поликлиники к поликлинике...
В женской консультации я, конечно же, расплакалась. Я сидела и карябала ноготь правой руки ногтем левой, и смотрела как слезы капают на колени, впитываясь в джинсы. Почему-то мне казалось важным держать голову ровно, чтобы тушь не потекла по щекам.
Мне дали какую-то бумажку, чтобы я ехала в патанатомию забирать стеклышки. Я не понимала, почему туда, там же делают вскрытие. Я не понимала, что такое стеклышки, для меня это было не более, чем остатки разбитой бутылки. Сказали идти к онкологу, чтобы он дал направление к другому онкологу - уже в онкодиспансер. Я не понимала, зачем ехать к другому онкологу, если есть этот. Я вообще мало что понимала.
В патанатомии я тоже расплакалась. Женщина, выдававшая мне стеклышки гладила меня по плечу, пока я расписывалась за их получение, и рассказывала историю про своего дедушку, который дожил до восьмидесяти двух лет, и живет до сих пор, хотя онкологию у него обнаружили в двадцать семь. Я понимала, что эта история выдумана на ходу, чтобы поддержать меня, подбодрить. Но не во что мне не хотелось тогда верить сильнее, чем в этого дедушку. И я до сих пор вспоминаю с благодарностью ту женщину, что отдала мне в руки кусочки моей опухоли, размазанные по стеклу.
Потом я плакала у онколога в поликлинике, пока он распечатывал мне направление и записывал на прием в онкодиспансер, попивая кофе и ругая всех врачей за некомпетентность. Я плакала на улице по дороге домой, на работе, могла разреветься в метро, плакала перед сном и после того, как просыпалась. Просыпать мне не хотелось совсем. Стоило открыть глаза, как меня сразу же накрывало плащом, сотканным из отчаяния и скорби. Я действительно скорбела. По себе. Маме, родным и друзьям я не рассказала еще ни о чем, я жила в своем мирке скорби и жалости к себе.
Единственный, кто знал все с самого начала - был мой друг, с которым мы снимаем квартиру. Он приходил из своей комнаты ко мне, когда слышал мои завывания и шмыганье носом, садился рядом и молча гладил по спине. Это молчание было ценнее любых слов.
На прием в онкодиспансер я была записана на двадцатое января. Но у Бога были другие планы...