Смерть – ровная линия. Жизнь – кардиограмма с изломами. А кто был самым пытливым и неутомимым исследователем пиковых ситуаций и надрывов в человеческих судьбах? Он, Достоевский.
Без малого два столетия припадают к этому источнику миллионы жаждущих, черпая из него ответы на проклятые вопросы, силы жить, мысли, галереи образов и эстетическое наслаждение.
Я прочла все его произведения по многу раз. Помню сюжеты, архитектоники, несметный рой ослепительных образов. Казалось бы, сколько можно? Но, взяв с полки ненароком любой из его томов, тут же забрасываю на фиг дела и читаю от корки до корки, словно в первый раз. Магия да и только. И всегда реву в три ручья в одних и тех же местах. Например, в сцене прощания мальчиков на могиле Илюшечки Снегирёва и на словах Зосимы «Посмотрите на коня аль вола...».
При житейских траблах я прячусь в Достоевского, как дети прячутся под стол с длинной скатертью или под одеяло. Он для меня – каменная стена. Это моё место силы. Моё вечное зарядное устройство.
А как у других? Ведь все изучали его в старших классах. Хоть что-то за трещинку в мозговой извилине должно было зацепиться?
Я спросила наугад у нескольких своих знакомых – поэта-переводчика, писателя-эссеиста, художника, преподавателя вуза, – читают ли они Достоевского. И получила ответ: "Да!" Вот это попадание!
Следующий к ним вопрос: и как?
Нужно, чтобы отмечался не Год Достоевского, а Время Достоевского
Эмиль:
«Большая литература двадцатого века на три четверти вышла из Достоевского. Тот же Кафка с его выворачиваем души наизнанку и демонтажом государственного механизма рождён «Записками из подполья». «Авессалом, Авессалом» Фолкнера – это переделанные на американский лад «Братья Карамазовы». На издательском рынке Румынии некоторое время назад случился бум на Достоевского – появилась совершенно новая серия переводов всех его шедевров.
Это десница Господня, но на Достоевского я наткнулся в 14 лет в домашней библиотеке. Начал с «Бедных людей», «Униженных и оскорблённых» и «Подростка». И все шестнадцать томов проглотил. Читал сам, по необходимости, а не по обязаловке. Потому что понял, что нуждаюсь в Достоевском, как в воздухе и хлебе. С тех пор не мыслю без него своего саморазвития. Каждый этап моей жизни сопровождался следующим его романом, и это была анфилада комнат в расширяющейся вселенной Достоевского.
Среди самых-самых для меня – «Идиот», «Бесы» и «Кроткая». В первом романе в образе князя Мышкина выведен эталон альтруизма, чья сила – в хрупкости. Ведь отвердение ведёт к смерти.
Кротость – очень достоевское понятие. Героиня-кроткая смиренно движется по лезвию дамасского клинка, но в отчаянии преступает религиозную мораль, выбросившись из окна.
Светоносные Мышкин, Алёша Карамазов, старец Зосима всю жизнь ходили по тому же лезвию, но не сорвались, а стали для окружающих последним прибежищем. Романы Достоевского – как большие реки, в которые перетекают судьбы героев.
Прямо таки ритуальными стали для меня «Бесы» – перечитываю их каждые полгода для духовной подпитки. Это антишоковая терапия (шоковая – когда пробегаю глазами прессу). Среди прочих здесь звучит тема равнодушной и даже агрессивной по отношению к простому человеку власти. Желание шпигулинских рабочих смиренно попросить губернатора о справедливости увиделось этим чиновником как страшный бунт, который нужно подавить. А надо было просто с этими обездоленными и обманутыми поговорить, тем более что губернатор сам по себе - неплохой человек.
Во всех своих творениях Достоевский во главу угла ставит совесть. Преподал и мне урок: писать надо, сострадая, ощущая дыхание ближнего.
Как знамя несу по жизни слова Фёдора Михайловича: «Не возгордись!»
Вот в честь его юбилея объявляли Год Достоевского. Это слишком мало! Как и десятилетие. И тысячелетие. Должно быть Время Достоевского!»
Весь мир должен сдать экзамен по Достоевскому
Константин:
«Когда слышу, что Достоевского не понимают, что он клиника, то уверен: непонимание идёт от нечитания. Эйнштейн говорил: «Для меня есть две великие вещи, перед которыми я снимаю шляпу: вселенная и «Преступление и наказание» Достоевского".
В мире, сотрясающемся от ненависти, я предложил бы издать закон: все должны сдать экзамен по Достоевскому! И тогда поубавилось бы неприязни к ближним.
Раскольников старуху-процентщицу почему убил? Не из-за денег. Он их под камень спрятал и более к ним не притронулся. А на практике хотел подтвердить теорию о существовании двух сортов людей. Но жизнь внесла поправку: зарубив гнусную ростовщицу, он то же самое проделал и со случайной жертвой – доброй, безответной Елизаветой, олицетворением святости. Теория рухнула.
В тюрьме этот заложник идеи упал перед Соней Мармеладовой на колени. Это был плач возрождающегося человека. «Я всему страданию человеческому поклонился».
Ещё меня восхищает гениальная интуиция Фёдора Михайловича в выборе жены. Угадал в ней друга и соратника. Он играл в рулетку, эта страсть нужна была для понимания персонажа в романе «Игрок». «Аннушка, я дрянь, я самый мерзкий, я проиграл десять тысяч! (почти десять миллионов нынешними рублями)", - говорил он законной супруге. И та простила. А наши жёны выкинули бы нас с балкона верхнего этажа.
Ради прибыли богатеи готовы расколоть земной шарик
Алексей:
«Перо его не диагностирует и не лечит, а провоцирует проблемы. Русское общество второй половины 19 века расслоилось на оппозиции, которые стали искать формы самоутверждения. И радикалы дошли до терроризма во имя идеи, – мол, всё позволено!
Вот чем Достоевский современен. Раскольников эту идею озвучил, но совесть загрызла его. А реальных радикалов, и прежних и современных, не замучила.
Я много читал его и о нём. У авторитетного, но нудного и заумного Томаса Манна есть статья «Достоевский, но в меру».
Из писем Фёдора Михайловича я вычитал пассаж, который считаю кредо писателя: «Человек есть тайна, её надо разгадать». И он это делал своими книгами: сдёргивал покров с тайны нравственной несостоятельности как плебеев, так и аристократов.
Безумие Ивана Карамазова мало чем отличается от сумасшествия Адольфа Шикльгрубера. Иван поставил на одну чашу весов Спасителя и Искусителя. А разве сегодня мы не переживаем период, когда, соблазнившись вседозволенностью, люди попирают все нормы морали ради денег? А потом летят в бездну, о которой предупреждал Достоевский. Ради прибыли богатеи готовы расколоть земной шарик.
Он будет актуален, пока человек при всей своей покаянности останется слабым и грешным. Равных Достоевскому в разгадке тайны человека нет».
Мир ещё должен захотеть спастись
Маргарита:
«Достоевский всё время в эпицентре и удерживает человечество на краю страшной пропасти. Он ангел-хранитель планеты Земля.
Он исследовал не только заслякощенные подвалы человеческой души, но и её верхние этажи, залитые солнцем. Великое сердце, вместившее в себя столько человеческих трагедий, было полно любви. Вспомним князя Мышкина, близость образа которого к Спасителю очевидна. В дневниках он не раз называл его «князь Христос». Достоевский не дерзнул бы коснуться глубинной сути Богочеловека, нет, писатель возложил на Мышкина всего лишь задачу показать, как могли бы выстроиться Его отношения с людьми спустя два тысячелетия. А они, люди, оказались всё теми же - бесконечно далёкими от Отца Небесного и от милосердия, к тому же ещё более шумными, суетными и грубыми, чем во время Его пришествия. Дружно замучили Мышкина, как зудящие клещи под кожей, словно вши заели его.
Вспомним и Митеньку Карамазова, ушедшего на каторгу пострадать за слезинку дитяти. Ангельски доброго Алёшу. Клятву детей у Илюшечкиного камня. Старца Зосиму, чьим прототипом был святитель Паисий Величковский.
У него были прорывы в неевклидовы миры – во «Сне смешного человека».
У Достоевского нет не вершин и в женских образах. Они у него двух типов: женщина-вамп, мутная, роковая инфернальница вроде Настасьи Филипповны и Грушеньки, и святая – Соня Мармеладова и Хромоножка. Хотя между ними нет чётких границ, – кто не знает о знаменитой достоевской амбивалентности, когда всё взаимоперетекаемо.
Он даже самоубийц жалел и оплакивал. Чтобы так любить, так обнимать состраданием и прощать, надо стоять на грани праведности. Красота, которая есть Бог, призвана спасти мир, но по Достоевскому, мир ещё должен захотеть спастись".
Друзья, присоединяйтесь к нам, читателям-почитателям Фёдора Михайловича и его наследия! А что дал он вам? Или не дал? Пишите в комментариях! Лучше развёрнуто, но хоть бы даже и скупо. Буду ждать ваших откликов.
Лайкайте обязательно и жмите на «Подписаться», это нужно для выживаемости блога.
Наталия Дашевская