Писатель Ольга Михайлова пишет очень своеобразные стихи, неожиданные и несколько философичные.
Она активно прибегает к излюбленному приёму пародистов и скептиков — буквализации метафоры как механизма конструирования фантастических, исторических, религиозных сюжетов и образов. Она виртуозно владеет словом и знает, какой гранью повернуть его к читателю. Её хочется читать: строки волнуют, заставляют рефлексировать и одновременно вчитываться в себя. Однако если подходить к стихам Ольги как к поэзии, то, прямо скажем, надо будет наводить на резкость. На среднем плане стихи будут носить один смысл, а на крупном, вблизи, — другой. Это не поэзия, а очень неоднозначная философия, вызывающая то удивление, то узнавание, то протест. Но кто сказал, что литератор должен соответствовать чьим-то ожиданиям, тем более в творчестве?
Шахриза Богатырёва
Тайна поэзии
Все уже написано там, где Бог.
Ты — поэт, если порой угадал
и дрожащей рукой обвёл
несколько тех строк.
Полая трубка с отверстиями,
заложник дыхания беспредельного,
поэт — брошенная богом свирель
в расселину, в травы осенние.
Пыль подошвенную оживотворит
ливень, и зазеленеет пажить,
возликует, взбудораженно зазвенит
весной возжажданной.
А мне только и надо —
чтобы в травах
обрёл Ты меня и поднял,
и животворящим
Своим дыханием,
словно вены кровью,
наполнил…
Шелуха
Падает луковая шелуха
золотистою скорлупой,
зашуршат шелухи вороха,
устилая дощатый пол.
Шелухою осенний лист
с дерева опадёт.
Мотыльком у могильных плит,
оттрепетав, замрёт.
Темнота не заметит слёз,
рассиявшись над головой
золотою россыпью звёзд —
мироздания шелухой.
Искусство поэзии
Пенье цикады
так сливается с тишиной,
что кажется частью ночи сонной.
Умолкни оно —
и станет полупустой
тишина, точнее — неполной.
Но не звуком единым жива тишина,
еще — запахом жасминным,
в котором — вдохни! —
слово «пастораль»,
пусть нелепое, но — милое.
Да, милое. И в нем —
отголосок чувства,
невыразимого знаком языка.
Такова и поэзия, которая суть искусство словом передать
запах.
Поэт
Кто смысл бытия постиг
и понял тайны галактик,
Тот может творить стих
при свете звезды во мраке.
Осиянный благодатью,
он будет душой возвышен,
И даже себя понять —
дано ему будет свыше.
И главное будет дано маленькому паяцу:
Без сна коротать ночь
и темноты бояться.
Песни лавровой рощи
Даже если ветер тихо тронет
этих листьев восковую гладь, —
раздадутся жалобные стоны
потревоженных дриад.
Но поэта и любимца
Аполлона
милость ждёт лесных богинь
по праву:
увенчает его голову
зелёный лист лавровый…
Но моей голове кудрявой
быть увенчанной ли светлым Фебом?
Бурым светом, тяжестью кровавой
набухает, звенит небо…
Бесстрастие
Затворили двери в молчании.
Ветви сетью поймали луну золотую.
Протянул, благословляя,
на прощание
ледяную руку к поцелую.
Чёрный грач полуночным
татем
в тень метнулся.
Луна шла на убыль.
К бесстрастию монашеской благодати
припав, онемели губы.
Помоги мне…
Медленно уходят из памяти —
запах цветущей яблони,
вкус родниковой воды,
такты той мелодии,
что помнил с детства.
Забываешь прикосновения
любимых рук
и утрачиваешь способность
любоваться полной луной
и звёздным небом.
И прижимаясь виском
к чёрному валуну,
молишь кого-то нездешнего:
«помоги мне...»
Запах ладана…
Запах ладана мне тяжёл.
Из окна в притворе церковном
искривлённый древесный ствол
кажется сломанным.
В свечном пламени золотясь,
сияют покровы и ризы.
Глаза ангела в душу глядят
с немой укоризной.
Я стоял у алтарных врат,
но сквозь решётки кружево
всё смотрел на церковный сад
и не запомнил службы.
Я не знал, где Его престол,
и прекрасней всего вышнего
мне казался кривой ствол
цветущей вишни…
Дневные мысли о Вечности
Насыщен и упоён
воском пчелиных сот,
расплавленным янтарём
стечёт на ладони мёд.
Когда же липкой ладонью
зелёный росток сомнётся
и благоухание мёда
с запахом мяты сольётся, —
ты, улыбнувшись беспечно,
вдруг уверуешь свято,
что это — сама Вечность
пахнет мёдом и мятой.
Паутина
Некуда деться.
А в небе парит Зуриэль,
Ангел осени,
и изначальной печалью
наполняется воздух, и чахнет хмель,
увивший ограду,
и снова ночами —
бессонница. Начало нового бытия
ощущается явственно, почти как
ладонь ощущает укол острия
иглы или шероховатость ствола.
Но и в этом новом бытии — вновь, сиречь,
как всегда, — отсутствует музыка сфер.
Моя лишённая интонации речь
соответствует темноте, и свет
не нужен вовсе, ибо узор паутин
всегда один и тот же,
один и тот же.
У просохших лиловых чернил
золотистый, парчовый отблеск.