Отрывок из приближающейся сказки "Лекарство от смерти"
Дождь как из ушата лил. А уж гром да молния, то и говорить не стоит. Такой силой небесная злость разошлась, что плотный лапник сосен многовековых не спасал. Солнечный свет в день погожий сосны в чаще не пускают, а свету молнии лапник тот не преграда. Что не сверкнёт, так видно всё вокруг на сотню шагов, да так, будто и не в лесу стоишь, а на поляне. Но, окажись ты на поляне, так и ослепнуть от света такого можно.
Колени болели у Акакия, будто по ним палками настучали. Сердце билось так, что вот-вот выпрыгнет наружу. Дыхалки и вовсе не хватало.
- Как бы тут не помереть, до горы не добравшись, – мелькнуло в мыслях барина. Да, на счастье, вновь молния сверкнула. И, перед тем, как гром по ушам со всей силы вдарил, успел барин увидать домишко. Не шибко маленький, но и не большой. Аккуратный такой, с крышей стёсом смолёным покрытой. Оградка невысокая, плетённая, крыльцо резное, лавка у крыльца. В оконце свет вроде как трепещется, а из печной трубы дымок выбивается и дождём к земле прижимается.
- Неужто спасение… – прошептал барин и силы последние собрав, к хате кинулся. На крыльцо ступил, постучался в двери. Да ответа не дождавшись, сам открыл и, через порог переступив, в глаз удачно так кулак твёрдый и поймал.
За глаз схватился, завалился на бок толстый, заскулил. Осмотреться попытался, да кроме яркого пятна с тёмной каёмочкой, ничего разглядеть сразу и не вышло.
Это уж когда хозяин хаты что-то холодное поднёс и к глазу барина приложил, вот тогда зрение понемногу и вернулось. Глядит Акакий, а хозяин то не такой и крупный, каким кулак его показался. Можно сказать, старик. Барин даже удивился, что до такого возраста люди доживают. Тут уж куда старше трёх десятков зим. А ничего, бодренький такой.
Времени не теряя, промямлил Акакий, кто он и чего в хату вломился. Как мог промямлил, дыхание своё успокаивая.
- Ну уж извини. Просто, у нас тут пришлые бандиты из очень далёких земель завелись. То обворуют кого, то девку снасильничают, то кого убьют. Одного мужики изловили, второго мертвяк бродячий задрал. Бродит у нас тут. Странно, что тебя не приметил и не задрал. Видать, ты со своим пузом не вкусным ему показался. А вот третий бандит где-то скрывается тут. Да ничего, Митька по ночам аккурат деревню обходит, на мужика этого и выйдет. Может, и съест, – объяснял старик, накрывая на стол. – Ты отдохни. По утру Митька в лес уходит, да и гроза пройдёт. Пока посидим с тобой, выпьем, расскажешь мне, что и как.
Барин уже хотел потянуться за стаканом, что выставил перед ним старик. Да вдруг на крыльце послышалась какая-то возня. Старик встал перед дверью и жестом велел барину притихнуть. Где-то под окнами зачавкали неуверенные шаги, будто кто-то сильно пьяный ковылял по грязи. А следом раздалось завывание с хрипотцой. Разом и на крыльце кто-то вновь начал возиться.
Дверь резко распахнулась и в хату ворвался мужик, явно неместный. Выдавали его глаза – щёлочки, заплетённые в сотню косичек чёрные волосы и шибко узкая челюсть. Вот в эту челюсть он незамедлительно и поймал кулак старика. Запрокинув голову назад, оступившись и завалившись, ударившись затылком о дубовый косяк, чужак резко вскочил на ноги и выхватив огромный нож, встал в позу. В хате повисла мёртвая тишина.
Тишина повисла, но ненадолго. Старик, без тени смущения, обратился к незваному гостю.
Чего ты трясёшься весь, будто по самые запортки в ледяные воды Дурного рукава вошёл? Испугался? Обычного ходячего мертвяка? Так то ж просто Митька. Три зимы как шею свернул себе по глупости, пытаясь Ладу покорить. Да та на него и не смотрела. Так он, от обиды и загнил. И постоянно по округе бродит. А ты в портки подпустил. Тоже мне...
Да садись уж, не рыпайся. Побродит и уйдёт. Мертвяки в хаты, обычно, не лезут. Воняет им из наших хат шибко.
Не знал я, что бандиты из дальних земель такие ляпуны. Мертвяка увидал, и сразу в портки себе ляпнул.
Да убери ты свой нож. Вообще не страшно. В наших местах такие у детей малых. Они ими улиток из раковин выцарапывают. А будешь им размахивать, так не смотри что я старик. Отберу и им же тебе дупло так развальцую, что никакая белка орехами не заполнит. Лучше вон, садись с нами за стол. До зорьки Митька побродит, да дальше пойдёт. Мы пока выпить успеем. То есть не будешь? А я тебе в глаз дам. Ты в мой дом ворвался, ножом размахивал, ограбить, наверное, попытался, а теперь ещё и пить со мной не станешь? Совсем вы там стыд потеряли в Своенравных землях? То-то, раскосый.
Не боись ты мертвяков. Главное... Ты наливай, не стесняйся. Да что ты как цыплятам? Пролил больше. Главное под когти и зубы им не попадать. Силы не великой они, но яду в мёртвой плоти много.
Да, тяжко тебе у нас будет. Наши бандиты тебя к себе такого не примут. Да и куда там? Тебя ж дети побить могут. Я вон, старик, и то в зубы тебе без труда дал. Мертвяка он испугался. Как девка, чес слово. А если бы кимор на тебя вышел? Кика бы встретилась если? Живоед? Сразу бы к Кондратию в объятия? Твоё счастье, что моей старухи дома нет. Сидел бы сейчас под лавкой, вон там. А она бы думала, какой повинностью тебя обременить за наглость твою. Моя старуха знаешь какая? Дорогу ей не переходи. Пострашнее любой кики будет, коль разозлится.
Так что, выпить с нами одну - другую кружку браги, в тепле, да при закуске, за беседой, цена за твою оплошность не велика. Вон, окромя тебя ещё гость у меня есть. Из барских земель. Правда, я ему в глаз дал. Но то не специально. Точнее, специально, но не со зла. За другого его принял. За тебя. Барин! Ты ж не в обиде? Не в обиде. Давай, вздрогнем. И крапивой, крапивой квашеной закусывай. Шибко полезно.
Ну, сразу и по второй, вздрогнем. Кстати, о живоедах. Если без шуток, вот их бойся. К счастью, у нас их нет. Сейчас нет. А вот пятой зимой был. Да непростой. Сейчас о том сказ будет. Время то есть на то у нас.
Жил у нас в деревне ткач Демьян. Плюгавенький мужичок, ничем неприметный. Пряжей промышлял, ткани разные ткал. Не сказать, что мастер большой, но и не последний далеко. Семьи у него не было, сам держался особливо. Из друзей только и был у него пёс. Мелкий, худой, некрасивый. Шерсти чёрной на ноготь всего. Зимой Демьян псинку свою в одёжку, специально сшитую кутал, на смех людям. Стыдоба одна, а не собака. Такую даже зайцы жрать не станут.
И вот случилось так, что живоед объявился. Прям в дом к Демьяну ворвался, выпотрошил его. Всю хату разворошил.
Ну, мертвяка живоед не унёс, и уже хорошо. Схоронили мы Демьяна, да и забыли. Про псину его и вовсе не вспоминали. А вот живоед не успокоился. Луну спустя на мельню ворвался и всю семью мукодела вместе с ним самим выпотрошил и лица им пожрал.
Как трупознавец сказал, что с той стороны Великого оврага по случаю был недалеко, лица им живоед ел да потрошил, пока жертвы живы были. Всё прочувствовали бедолаги.
Живоед-то, он быстр. Ты моргнул, а он тебе лицо сожрал. Ты пукнуть не успел, а он тебя выпотрошил. И ты жив ещё, сердце бьётся, мозги работают, а понимаешь, что всё, прямой путь к Кондратию.
Мукодела и всю его семью схоронили, а сами думать начали. Беда то не шуточная. Теперь муки не заказать, хлеба не купить. А ещё мукодел замечательную брагу на опаре ставил, да квас хмельной на горелых корках. А вот теперь всё! Не выпить и не закусить. К тому ж, ещё и живоед тут. Не, ну и самого мукодела и семью его тоже жаль немного. Хотя вот жена его та ещё расщеколда. Вот за неё, может и не в слух, а благодарность живоеду люди выразили. Шибко скверная баба была.
Знаешь, не хорошо поступала, хоть за руку точно поймать и не выходило. Сама то красивая была, упругая. Мужики заглядывались. Так она что удумала. Как мужа дома нет, мужика какого заманит, напоит, он её оттетерит, а она потом в позу встанет, дескать, не хотела, дескать, силой он её взял. А свидетелей то нет. А та давай, мол, мужу расскажет. А у того нрав суровый. Ну, бедолага и откупается всем, чем можно, лишь бы шкуру сберечь. Да потом и вовсе свалит из деревни.
Ну, вроде как успокоилось всё само собой. Народ даже и забывать начал о том, что случилось. Ну было и было. Да луну спустя тварь гнилая о себе напомнила.
Уж неведомо как, а в хату Капитона, мастера дел древесных, проник живоед и опять, как и прежде, лица пожрал и Капитону и жене его. Выпотрошил, как рыбок.
Ну, знать не ушла беда. Кинули тогда мужики клич по округе, дескать, сечника ищем. Откликнулся один, что с барских земель брёл. Нанимал его барин за тем, чтоб тварь четырёхрукую, что мастером зовётся, прибить. Да тварь та сдриснула, сиганула через овраг на нашу сторону, будто через канавку перепрыгнула. Ещё и бабу с собой какую-то утащила.
То, правда, до сечника было ещё. Когда прибыл, там уже и след простыл. Но для вида, для важности, да чтоб не в пустую, всю округу обошёл, проверил. И, вроде как, на нашу сторону подался, преследовать.
И вот к нам, на клич, явился. Важный такой. Своих усов то нет толком, а видно, что матёрый. Весь в шрамах, весь покоцаный.
Звали его так смешно... Имя такое... Старомирное... Нелепое... А! Виктор. Будто кого-то по запорткам пнули, и пнутый выругаться хотел, но слова бранные от боли забыл и только и смог, что отрывисто мяукнуть, вроде вик-тор.
Ну, не суть там. Сечником он и правда оказался опытным. Выслушал людей, места злодейства осмотрел и сказал, что не простой то живоед. Странный он какой-то. Странно ведёт себя. Мертвяков не утаскивает, а только малую долю сжирает. И понятно если бы девок рвал и мохнатки им выгрызал, то бывает. Так ведь нет. Лица жрёт. Надо, знать, засаду устраивать.
А как устроить? Вот ты знаешь? И я не знал. Оказывается, собак нужно на ночь спустить, они живоедов чуют, как пьяница брагу. За тысячу шагов чуют.
Ну, время выждали, зная уже, что раз в луну тварь является. По хатам заперлись, псин спустили от мала до велика. Сечник где-то в деревне затаился. Ждём все. Всем сыкотно.
Как ночью псина какая тявкнет, все на измене. Да вроде тихо всё по делу, ничего. Да вдруг вопли из дома рыбака.
Кто смелее, те за вилы - топоры схватились. Двери покрепче заперли и ждут. Те, кто трусливее, свет загасили и за печками затаились.
Нашлись и дураки, кто выполз на двор, да пошёл смотреть, чего там. Есть такие среди наших, кому любопытство важнее собственной задницы. А любопытство - штука заразная. Немного погодя и те, кто посмелее, нос высунул. К рыбацкому дому подтянулись.
А там крики, будто мужика не рвут, но пугают чем-то, от чего запортки поджимаются до самого горла. Знаешь, вроде как грозят его девкой переодеть, да мужикам на поругание отправить. Вот так вопил. А потом и другой крик раздался. Будто рвут его живьём.
Все вокруг с вилами и топорами. Сечник у входа с шашкой в правой руке, с рогатиной в левой. На левом бедре кнут из мёртвого волоса, на правом цепь с кошкой на конце. Ждёт.
Вдруг, распахнулась дверь. И медленно так, будто не торопясь, рыбак вышел. Рыбак то вышел, но не весь. Лица у него нет. Съедено оно. Вместо лица месиво кровавое. А он идёт, будто не замечает, что и носа, и челюсти, и глаз у него нет. Хрипит только, за брюхо держится. На крыльцо вышел, руки с брюха убрал, и все кишки свои под ноги себе обронил. Сам же на них наступил, поскользнулся, упал и шею себе свернул.
Ворвался сечник в хату, а там и нет никого. Вышел, значится, репу свою почесал, и к людям обратился.
Кто из вас, мол, помнит чего такого, что ещё до первой жертвы случилось. Такого, мол, странного, необычного.
Люди тоже репы почесали, подумали. Кто вспомнил, что Сонница через места наши проезжала. Да было это давненько.
Кто вспомнил, как волволк по весне бродил и двух слобней утащил.
А кто возьми, да и вспомни, как за три луны до того, как Демьяна живоед загрыз, в нашей заднице богатый купец иноземный останавливался. Свита у него, будто сам князь. Охрана сплошь из синеволосых узкоглазых. И жена такая, что у мёртвого запортки набухнут, коль недалече пройдёт. Вся из себя скромница. Да как по берегу гуляла, да Федьку рыжего увидала, сама к нему на бубенцы прыгнула. А как купец их застукал прямо за этим делом, так вой подняла, что Федька её силой принудил. Снасильничал, то бишь. Ну, купец в сердцах и зарезал Федьку.
Смекнул тут этот Виктор, что Федька живоедом мог обернуться. Говорит, от обиды, что без вины умертвили, да с бабой дело молодое закончить не дозволили. Идёмте, говорит, на погост по утру. Могилу разроем и Федьку из неё достанем. По особым признакам ясно будет, живоед он или нет.
Ну, я тебе так скажу. Охочих до рытья могил не шибко много оказалось. Вызвались четверо. И то, за это у старосты магарыч потребовали. Ну, значится, пошли на погост, могилу нашли.
Сечник поодаль встал, оружие приготовив. А мужики рыть начали. Выкопали гроб, вытащили, крышку оторвали и чуть не посинели. Как есть живоед перед ними.
Лежит Федька мёртвый. Всё лицо в крови, брюхо от съеденного раздулось. Зубы скалит. А на пальцах ногти жёлтые отрасли такие, что порося заколоть можно.
Виктора этого позвали, подошёл. И не взглянул толком, а сразу закопать велел. Мужики, знамо дело, ответов требовать. Вот же все приметы, на лицо. Живоед Федька.
А сечник только посмеялся. Говорит, что брюхо у Федьки газами раздуло. Кровь на лице, то его собственная проступила. Зубы вылезли от того, что губы ссохлись. Так же и ногти из-за ссохшихся пальцев длиннее кажутся.
Мол, обычный мертвяк он, упокоенный. Признаков живоедства нет.
Спросили мужики, о каких признаках речь? Да Виктор этот расхохотался. Говорит, что живоеды на погосте даже днём не успокаиваются. Потревожь его, вмиг всех, кто рядом, разорвёт. От того он сам и поодаль стоял.
Мужики, услышав такое, аж в портки подписались.
На кой, говорят, нас рыть могилу заставил, коль заведомо знал, какой бедой обернуться затея может?
А Виктор и отвечает, мол, проверить нужно было. Коль верна догадка была бы, цепью схватил бы тварь и за границу погоста вытянул. Там бы тварь окаменела. И только и осталось бы, что жечь огнём до самого заката, заведомо цепями намертво обмотав. И пара порванных мужиков за то, цена не велика. Да жаль, не свезло. Не живоед в могиле, а простой упокоенный.
Видать, говорит, придётся ещё луну подождать и смотреть, кого следующего завалит.
Ну, раз надо, так надо. Ещё луну принялась ждать и гадать, кого на сей раз живоед зажуёт.
Мужики тогда даже ставки делали, кого именно съест. Да чем ближе срок назначенный, тем сильнее уныние на деревенских нападает. Страшно всем. Никому на зуб твари гнилой попадаться не хочется. И пусть сечник по всей деревне ловушек мудрёных наставил, пусть всё вокруг какой-то вонью залил, пусть псов здоровых, тех что медведя - шатуна завалить могут, с охотничьего хутора приволок с дюжину. А всё едино, страшно.
- А может, ну его, живоеда ентого…, - вдруг один из мужиков предложил. - Ну не намазано ж нам тут мёдом? Время есть, уйдём подальше. Бросим деревню, да новую отстроим. Ну, в самом деле, мужики. Мы ж не птицы глупые, что за гнездо из дерьма и веток жизнь свою терять.
Вроде то дельное предложил, да и народ поддерживать было начал. Да вот, сечник встал.
- Бежать то вы можете, да только сбежать не сможете, - говорит Виктор. - Живоед, тварь не простая. Это вам не бродячий мертвяк. Просто так с места своего захоронения не уходит. И, как водится, охотится там, где захоронен. Но, коль повадился он в деревню ходить, не боясь погост покидать, знать тут ему нужно.
- Так пущай то нужное и забирает, - прохрипел один старик, уже покойный.
- А он и забирает. Вас. Вы - то нужное. И коль сбежите, тем только разозлите тварь. Долго не проживёте. За вами потянется. И коль на всех глаз положил, всех и сгрызёт. И ладно, если кого особого выбрал, на нём и успокоится. А коль на всех зуб точит, так всех и пожрёт. Кого раньше, кого позже. Лучше уж тут его встретить. Больше надежды, что завалить выйдет. А побежите, только обозлите. Всех без разбору выпотрошит.
Два дня оставалось до часа знатного, когда кто-то приметил, как на заре Никанор, тот что корзины плёл, вещи на воз погрузил и драпать. Ну, мужики панику подняли. Никанор сбежит, а живоед первым делом оставшихся, всех, не разбирая, порвёт. Сечник же так объяснял.
Догнали, поймали, по башке настучали. Тот и сознался, что по его жизнь живоед придёт.
- Мы тогда пьяны были, а у нас всё кончилось. Ночь уже глубокая. Болтались по деревне как дерьмо в прорубе. К мукоделу не пошли. Он сказал, что жена его по хребту лопатой огреет. Искали всё, где бы догнаться. И, крип побери этого ткача, свет он у себя в хате зажёг. Подались мы к нему, надеясь поживиться выпивкой. Открыл нам ткач, да в своей манере промямлил что-то. Ну, Емельян и вспылил. В хату затолкал ткача и давай шарить за печкой. А тот сидит, мямлит. Даже словом крепким не пошлёт. Как не мужик, аж зло берёт, – замолчал вдруг Никанор и, тяжело вздохнув, проглотил подкативший к горлу ком. Видим мы, что мучает совесть его. Видим, что тяжело вспоминать, да страшно думать о том, что будет. - Аж зло берёт за малохольность его. Гришка не сдержался, да в рожу сапогом ему и двинул. А чего? Сам же виноват. А тут из-под лавки шавка его выбежала. Собакой то стыдно называть её. Крыса, не больше. Выбежала и кидаться начала. Тогда Гришка её об стену приложил знатно. Тут в ткача будто мрак вселился. Глаза кровью налились, пена на губах. Нож схватил, орёт, кидается. Ну и... Да само оно как-то вышло. Не хотели мы его убивать. Хотели, чтоб заткнулся. Да перестарались. Свернули ему шею, как курёнку. А чтоб следы запутать, выпотрошили его, будто то сила гнилая напала. Да мы и не думали, что взаправду силу гнилую накличем на себя. Верно говорят. Не буди лихо. Не кликай.
Никанор слёзно просил спасти его. Каялся. Обещал искупить вину. Ну и мы, вроде как, пожалели. Тут Виктор план и набросал.
- Запрём мы его в бане, - говорит. - Вокруг бани псин пустим. Они живоеда почуют сразу, хай подымут. Тут мы всем скопом с факелами, с вилами, с рогатинами. Вы его, как вепря, обложите. А тут и я ему голову с плеч сниму. Как голова упадёт, не робей, мужики. Тушу к земле рогатинами прибивайте, хворостом обкладывайте и маслом поливайте, да огнём жгите. Конечно, некоторых из вас он завалит сразу, кого покалечит. Но не всех же.
Ночи дождались, мужика в бане заперли, да сами все в засаду. Ждут, когда псины хай поднимут. Глядь, а со стороны погоста огоньки желтые мерцают. И чем ближе, тем ярче.
- Вот он, живоед ваш, - шепчет Виктор. - Только странный. Калечный, что ли. Будто по земле на брюхе ползёт. Ну, нам оно только на руку.
И вот, псины встрепенулись, ощетинились. Да все, как одна, разом головы склонили и перед живоедом расступились. И выполз живоед на свет. Только вовсе не таким он был, каким его все ждали увидать. Псина то была. Мелкая, будто крыса. Шерсть короткая, хвост куцый. А жёлтым пламенем зенки на выкате, да будто сами по себе вращаются. Идёт, тварина, рычит. А псы матёрые, что вепря загнать могут, склоняются перед ней.
- Это ж псинка ткача, - шепчет кто-то из мужиков. И даже кто-то кинутся хотел, тварь мелкую рогатиной к земле прижать, да передумал.
А псина гнилая мимо прошла, прямиком к бане, завыла тонким голосом и в щель под дверь, будто мышь серая растянувшись, проскользнула. В тот же миг из бани вопли раздались истошные, и разом стихло всё.
Выскользнула псина из-под двери, и прямиком в сторону погоста. Виктор за ней, за Виктором мужики.
Долго идти не пришлось. Как до могилы ткача дошли, так и встали.
Прямо на могиле хозяина своего тварь улеглась, и рассвета не дожидаясь, камнем обратилась. Хотели её сжечь, да передумали. Как была, так землёй и присыпали. А могилу ту стороной все обходят.
Закончил старик рассказ свой, на Акакия взглянул, что шевельнуться боялся, на бандита, что на лавке притаился. Вздохнул и за пазуху полез.
- Да сиди ты, - рявкнул он на бандита, когда тот встрепенулся. - Не нож у меня тут. Дудочка. Поиграю, ночь скоротаю.
Заиграл старик мелодию грустную. И в миг комната преобразилась. Вроде и не та хата, что только была. Свеча тускло горит, за столом мужик сидит и что-то шьёт. А у ног его псинка малая.
Злые ноты из дудки полились, вломились в хату трое. Бить мужика начали, псину пнули. А как мужик за псину заступился, так шею ему и свернули.
И вот, уже не просто злая музыка звучит, а суровая, жестокая. Рвёт кто-то мужиков тех, да и семьи их. В клочья рвёт, лица сжирает, кишки наружу выпускает.
И вот стихает музыка, а вокруг всё темнеет. И в темноте этой глаза жёлтым пламенем горят и оскал собачий белеет.
Медленно свет в комнату вернулся, будто лампа ото сна проснулась. Сидит Акакий, ни жив, ни мёртв. Как во сне всё видел, да не сон то был. Глазами по комнате пошарил. Сидит напротив бандит. Глаза выкатил, ноздри раздул. В пустоту смотрит.
Поискал Акакий старика, а того и нет в хате. Да вот, дверь распахнулась, старик в комнату ввалился. А за ним и толпа мужиков.
- Вот он. Сам пришёл! Я ж говорил, всегда все сперва ко мне, к Якову, заваливаются. Хватайте, - произнёс хозяин и мужики к Акакию бросились. Без лишних слов в глаз ему заехал кто-то, а потом и в ухо.
- Да не этого. Этот барин издалече. Что ж вы так. Вот этого, - указал Яков на бандита.
Схватили мужики обидчика своего, руки связали ему и на двор выволокли.
Визг нагайки послышался и крики истошные, будто убивают кого-то.
Ещё долго барин сидел и шевельнуться боялся. А Яков всё рассказывал и рассказывал. О том, кого бандиты ограбили, кого снасильничали, кого убили.
- Ну, теперь спокойно вновь будет. Ему сейчас задницу нагайками располосуют, а потом поодаль от деревни отведут и к дереву привяжут. А как солнце сядет, Митька опять по привычной дороге пойдёт, задерёт его, да и съест. Митька, знаешь ли, не плохой мертвяк, не голодающий. Наших он никого ещё не порвал. Да и при жизни парнем был добрым. Девок очень любил, но никогда их не обижал. Вот по-настоящему любил, пусть и всех, какие попадутся. Может, как-то и случиться, что Повелительница мёртвых его к себе приберёт. Жаль его…
Текст прошёл редактуру, за которую взялась подписчица Юлия. Большое спасибо!
Отдельное спасибо всем, кто задонатил. Это позволило выкроить время и поработать над будущей сказкой. Вы лучшие! ;)
Если вдруг кто ещё пожелает, Ссылка на Ю-мани: https://yoomoney.ru/to/41001396436910
ну, или просто номер карты: 4048 4150 4330 1056, всё на то же Ю-мани.
ЗЫ. "Лекарство от смерти" задумалось не большим, но приключение барина Акакия не могло пройти гладко и быстро. В итоге, это будет история, в процессе которой вы сможете проделать достаточно длинный путь по Чёрному лесу из Барских земель до Захолустья, в поисках заветного лекарства. На пути будут встречаться разные интересные личности, и вам, вместе с Акакием, предстоит услышать несколько интересных историй.
Стараюсь закончить побыстрее.
Всего доброго. До встречи в Чёрном лесу.