Чжоу Чен ценила в людях главное - ответственность.
Ответственность, в её представлениях, предполагает в первую очередь служение. Служение другим - тем, кто старше, тем кто о тебе заботился, тем, кто даёт тебе работу.
- Персифаль Слиндорф не просто обманул доверие - он предал тех, кому должен был служить. - так начала она свою речь на весьма своеобразном собрании.
Собрание это происходило ни где-нибудь, а в Пушкинском музее. Её собеседниками были двое: мужчина, по виду бездомный и заросший до невозможного и дама, на вид лет 80-и, невысокая и невероятно худая. Вся небольшая компания находилась в служебных помещениях, где осуществляется реставрация картин. Несмотря на значимость встречи, реставрация ощущалась и прямо сейчас: пожилая дама что-то делала небольшой кистью с поверхностью холста водружённого на мольберт. Её тёмно фиолетовый брючный костюм - жакет и юбка до колен делали её визуально ещё меньше.
- Девочка, ты позвала нас сюда, чтобы рассказать, что не справилась. Так и скажи, ты не на суде, - бородатый мужчина в мешковатом плаще почесал спутанную бороду и скучающее уставился на Чжоу.
Пожилая дама поцыкала языком.
- Матвей, позвольте нашей гостье высказаться.
Чжоу, стояла напряжённо будто вся обращённая в струну, сложив руки за спиной.
- Благодарю, Любовь Иоанновна. Матвей Владимирович прав - я пришла сказать, что не справилась. И, глубоко заверяю вас, что я не сдамся, пока Слиндорф не поплатиться.
- Ну, голубушка, - пожилая дама говорила тихо и назидательно, - ты же здесь. Что приключилось, расскажи. Матюша тут, баба Люба тут, чего мнёшься. - она едва заметно улыбнулась, но так и не оторвалась от картины.
Чжоу Чен едва заметно сглотнула и продолжила.
- Ему помогают. Есть новый обращённый, эта еврейка и, возможно, Агата.
Матвей оторвал руку от лица, сел прямо и расплылся в широкой улыбке.
- Слыхала Любушка? Вот те на, наша киска не только возомнила, что ей будет противостоять пряха, так ещё и не боится звать её по имени. Ой ли? - он было засмеялся, но Любовь Иоановна, не отвлекаясь от картины постучала по металической части кисти и он быстро замолчал.
- Девочка, а почему ты думаешь, что злая тётя пытается скрыть нашего смелого непутёвого рыцаря? - Любовь Иоановна говорила очень спокойно и тон её нельзя было охарактеризовать никак иначе, как “советско-педагогический”.
- Я самолично убедилась, что они способны увидеть сутевой мир.
Чжоу поделилась со старшими товарищами историей о том, как наблюдала за беглецами в Лондоне и выбирала момент, чтобы нанести удар, когда они использовали что-то похожее на монокль и бросились на утёк.
- Сутевой мир. Матюша, гляди, девочка знает такие тайны. - Любовь Иоановна оторвалась от холста и сделала насколько шагов к Чжоу.
Матвей, откинулся на стуле и смотрел на Чжоу не моргая. От его беззаботности и улыбки не осталось и следа - лицо Матвея выражало нечто среднее между настороженностью и холодной ненавистью.
- Ну, поделись, голубка, - старушка улыбалась, будто бы к ней приехала любимая внучка, - и что ты будешь делать?
- Я уведомляю вас о каждом своём шаге, продолжаю действовать сама или исполню любой ваш приказ, если вы скажите, что, в силу обстоятельства, нужно действовать иначе.
Любовь Иоанновна вздохнула и дальше сделала то, чего обычным старушкам не свойственно: её лицо мгновение похолодела, а рука, в которой всё ещё была кисть метнулась куда-то влево и затем, так же резко направо наверх, будто бы она пыталась нарисовать в воздухе угол треугольника из учебника по геометрии.
Чжоу не успела подумать об этом: жгучая боль в животе и груди повалили её на землю. Упав на живот она попыталась встать, но руки скользили в крови.
Любовь Иоанновна подошла и присела на одно колено рядом.
- Что, голубушка, ножки не держат? - она выцеживала каждое слово и гладила Чжоу по спине, - Когда ты, девчонка, якшалась с диким лисом, я уже пять веков управляла этими землями. Когда ты возомнила себя подружкой Магнуса и обрела дар вечной жизни - мы с Матюшей уже ловили таких отступников, какие тебе и не снились. Так что ж ты, сучка маленькая, думаешь, что мне есть дело до твоих мелких проблем? Устроила бардак, сама и расхлёбывай. Мне чтоли с тобой возиться? А, Матюша Владимирович, как думаешь?
- Любушка, но ты тоже так жёстко обернулась, всё тебе театр, - Матвей сумел вернуться к некоторому безразличию и ковырялся в бороде, - А вот что девка про сутевой мир болтает - к худу. Неужто Магнус совсем дурак стал, чтобы всякое кому угодно разбалтывать? А ежель её поймают? Или колдовством как-то выжмуть?
Любовь Иоанновна вздохнула тяжко.
- Горюшко ты моё.
Любовь Иоанновна отряхнулась и постучала ногтем по металлической части кисти - та едва заметно засветилась холодным светом. Лужа крови вокруг Чжоу исчезла, сама она перестала извиваться и медленно встала. Ноги едва держали её, но она снова, как могла, старалась держаться ровно.
- Верил тебе староста наш, Магнюша, и я верю. - Любовь Иоанновна, села за стол рядом с Матвеем и теперь выглядела будто бы ведёт партсобрание, - Дурак был, что дар жизни променял на… на чёрт его знает что там. Но всё ж таки, вона какая стала - на ногах держишься, будто б и не было ничего. А баба Люба сильных уважает, мало такой породы осталось.
- Любовь Иоанновна, - Чжоу напрягалась из-за всех сил, чтобы подавить дрожь в голосе и у неё почти получилось, - я найду рыцаря. Стоит ли мне мне ждать каких-то наставлений?
- Люб, я может пойду? - Матвей зевнул.
- Задержись, Матюш. А ты, - тут старушка улыбнулась невероятно радушно, - деточка, ну как надо ловить крыс? Вот, Матюша, соврать не даст, когда города городили деревянными - вот просто было, берёшь да и жжёшь все дома. Новые отстроят, хлопчики, кто выживет, как миленькие. А крысы сами и выскочат, да?
Матвей кивнул.
- Верно, Любова. Ох, были времена.
- Ну всё, завязывай ностальгию, дед, не видишь, ребёнок дрожит, боиться. - Любовь Иоанновна встала за спиной Матвея и положила руку ему на плечо, - Вот ты, Чжоу, знаешь отчего смертные любят дома свои?
Чжоу поморщилась вспомнив, как когда-то люто ненавидела собственный дом.
- Любовь Иоанновна, дома дают им защиту.
- Да, голубушка, защиту. Да только не от ветра они прячутся, а от смерти. Вот моя крепость - искусство. Матюша - за мной как банный лист увязывается повсюду…
- Ну, Любава, - Матвей ласково повернулся и шутошно насупился.
- Да я любя, Матюш. - Любовь Иоанновна потрепала растрёпанные волосы Матвея и снова повернулась к Чжоу, - А смертные верят в дома: будто бы если вокруг них что-то будет постоянным - то и перемен не будет и смерти. Если им дома их сжечь - будут сидеть на пепелище и рыдать, будто бы и правда беда какая приключилась. Ну уяснила?
- Боюсь, я не до конца понимаю вас, - Чжоу сглотнула слюну и старалась смотреть прямо на Любовь Иоанновну без всякого страха.
- Да всё ты понимаешь, голубка. Чтобы выманить крысу - сожги её дом. А крепость Персифаля - это?..
- Сара. И, наверное, молодой обращённый.
Любовь Иоанновна разулыбалась и с распростёртыми объятиями двинулась к Чжоу. Если бы кто-то наблюдал за происходящем со стороны, мог бы решить, что бабушка поздравляет внучку с женитьбой.
- Ну вот! - старушка даже слегка расхохоталась и порозовела, - Ну всё понимаешь же! Сожги дворец и крысы сами повыбегут! - обняв Чжоу, она играючи хлопнула её по ягодице. - Ну всё, беги, ягоза!
Чжоу уже стояла на пороге, когда Матвей окликнул её.
- Кстати, лапушка. Видал твою Алису тут у музея нашего.
- Алису?
- Ну писательница твоя. Бошку ты ей всю промыла, полехше бы, лучше побольше возьми.
- Да, Матвей Владимирович.
Когда Чжоу вышла, Матвей Владимирович подал самовар. Любовь Иоанна закончила работу над картиной и подала баранки.
- Ну что, искуссница моя, чего не отпускаешь? - Матвей смотрел на Любу влюблёнными глазами. Та сдержанно улыбнулась и ответила.
- Матюша. Надо кончать пряху, эта барыня укокошит девку.
- А не по делом? - Матвей широко зевнул.
- Ох, дед дедом, а ума как у пацана. Не к добру наших за так гробить, да ещё при исполнении. Подумают будто бы мы хватку ослабили. А я ох как не хочу соседей в нашем огороде.
- Вот умеешь же ты, Люба, в корень зрить. А как её одолеть, пряху-то?
- А это уж как сам рассудишь, соколик.
Матвей поцеловал Любовь Иоанновну в щёку, поблагодарил за баранки взялся за ручку большого сундука в углу и побрёл с ним прочь по улицам ночной Москвы.