Глава 111
Третий день Юля не отвечала на звонки Вити. После того треклятого происшествия с ней, когда ее жестоко обидел какой-то мужик в глубоко надвинутом на глаза капюшоне, девушка жила в доме у Оксаны. На звонки та отвечала, что Юля не хочет никого видеть и ни с кем разговаривать. В том числе с Витей, что для него было обидно и удивительно.
Но, с другой-то стороны, он прекрасно понимал, что часть вины за случившееся лежит и на нем. Это как футболе: все лавры достаются тому, кто забил гол в ворота противника, но всегда есть тот, кто сделал хорошую передачу, то есть пас напарнику в нужное время и в нужном месте, изменивший ход поединка.
Подумав так, Витя усмехнулся: так себе сравнение получилось. Одно дело спорт, где главное победа, а здесь что? «Какой же я дуралей, – думал он, стоя на балконе и уничтожая пачку сигарет, – рассуждал он. – Но если решить, что для того мутанта Юля стала «боевым трофеем», получается, мы с ним «сыграли» в одной команде?..»
Витя ощущал себя тем самым человеком, который подтолкнул Юлю к краю пропасти. А уже сбросил ее туда тот мерзкий тип в капюшоне. «Вот почему, – горестно рассуждал он, вернувшись в квартиру, сидя на кухне и нещадно дымя в потолок, – она не хочет меня видеть. Думает, что я тоже виноват. А ведь так оно и есть». Но что было ему делать, как поступить? Витя понятия не имел.
В полицию он уже пробовал обращаться – там глухо. Следы преступления смыты, когда Юлия принимала душ, да и дождь шел всю ночь, – даже следов не осталось. Пробовал отыскать того недочеловека самостоятельно, и тоже не вышло ничего. Навыков следопыта у него отродясь не бывало. Хотел утешить Юлю по возвращении домой, а она уехала к Оксане и перестала отвечать, фактически отказавшись от помощи своего парня.
«Куда ни кинь, – всюду клин», – вспомнил Витя старую поговорку. Оставалось только сидеть и ждать у моря погоды. Он продолжал ходить на занятия в университет, но интерес к ним у него отсутствовал напрочь. Потому его общий балл успеваемости резко пошел вниз. Одно спасало: на пятом курсе редко отчисляют. Можно дотянуть как-нибудь до финальной сессии, а там видно будет. В конце концов, у них в группе были и такие фигуры, что являлись на занятия, будучи очниками, всего дважды в год, во время сессии. Платили кому надо и после этого сразу исчезали, чтобы спустя полгода появиться снова.
Вите платить было нечем. Если бы мать узнала, что его сыну необходимы деньги для получения зачёта или сдачи экзамена, отказала бы моментально. Ирина Петровна в своё время окончила МГУ, и хотя без красного диплома, но очень гордилась своим образованием, поскольку получила его честно, без взяток и прочих хитростей. Её сын об этом знал, потому просто приходил на семинары с лекциями, сидел там, грустил и думал о Юле. Однокурсники к нему не приставали: он сказал, что у него заболела любимая бабушка, вот и волнуется.
Сидеть дома в одиночестве Вите было невыносимо. Он к такому не привык и в прежние годы всегда плавно перемещался от одного человека к другому. Раньше всегда рядом была мать, с которой он жил в одной квартире. Когда женился и перебрался в этот дом, – Катя. Потом, после крошечного перерыва, – Юля. Но теперь четвертый день пошел, как он совсем один.
Витя решил, что так дальше продолжаться не может. Если он сегодня же не постарается вытащить себя из депрессивного болота, то дальше станет деградировать. Не будет бриться, мыться и даже кушать. Вон, пепельница на кухне уже переполнена, с нее окурки на пол сыплются, а ему лень убрать. Потому что зачем? Все равно один, и никто не поругается.
Есть преимущество в одинокой жизни. Это самое: ругаться некому. Что штаны не повесил в шкаф, а бросил на гладильную доску в прихожей. Что полотенце не повесил на балкон, чтобы высохло, а оставил на спинке стула, отчего оно теперь будет пахнуть затхлостью. Что курит не столько на балконе, а почти постоянно в кухне, из-за чего теперь вся квартира провоняла горьким дымом. Некому говорить, некому убеждать.
Но так можно и в неандертальца превратиться – лохматого грязного мужика, который сидит в своей пещере в окружении объедков, страшно воняет и выбирается наружу лишь затем, чтобы поймать какую-нибудь зверюшку на обед и сожрать ее в полусыром виде – готовить-то никто не учил.