Читайте продолжение очерка Дмитрия Селезнёва (Старый Шахтёр) о военных медиках, служащих на Донбассе.
Продолжение.
Читать Часть I. Ильич
– Дима, привет! Вы к нам в больницу на Калинина едите? – звонит Бадма Николаевич. Бадма – депутат Госдумы от ЕР, но депутат хороший – с октября он, как доброволец, на Донбассе и оказывает в Донецке помощь по своей специальности – Бадма, помимо всего, высококвалифицированный хирург, отмеченный наградами.
– Так мы только с Калинина, а что и в больницу попали? – поздно вечером ВСУ снова обстреляли Калининский район Донецка из РСЗО. Одна из ракет разгромила шаурму рядом с больницей, другая попала в общежитие, третья воткнулась дальше рядом с хрущёвкой, образовав воронку во взломанном асфальте. Три ракеты вполне было достаточно для репортажа, обстрелы Донецка давно стали журналистской рутиной, мы уже находились на другом берегу Кальмиуса и ехали по домам.
– Да, приезжай.
Да… хорошие мы, конечно, журналисты. Мы развернулись и приехали обратно в больничный городок. Но спасибо Бадме за оперативный звонок – из СМИ мы были первыми. Припарковавшись, мы пошли искать место прилёта в глубине комплекса.
Ох-хо-хох… Одна из ракет вошла в трёхэтажный корпус, обрушив два этажа, прошила его на сквозь и взорвалась во дворе. Наш друг Бадма – интеллигентного вида калмык в тонких очках – с присущим ему буддийскими спокойствием водит фонариком и показывает разрушения. Тут была приёмная, тут кабинет, где стоял рентгеновский аппарат, который недавно только привезли – сейчас он испорчен, а там вот ещё наш институт горит от попадания другой ракеты. Это, конечно, варварство – обстреливать гражданские больницы. И попадание это не случайное – Калининский больничный городок за последнюю неделю обстреляли уже второй раз. Позавчера от обстрела погиб тяжело больной в нейрохирургии – с Бадмой на месте прилёта мы встречаемся не первый раз. На этот раз жертв нет. Услышав свист, дежурная вахтёрша – единственный человек, который находился в здании – ринулась за сейф.
Какую цель преследовали неонацисты, обстреливая больничных городок? Добить наших раненых солдат, которых сюда привозят? Так их привозят не сюда, это не военный госпиталь. 300-х с полей сражений собирают в другом месте. Туда мы с Бадмой, предварительно договорившись на месте прилёта, отправились на следующий день. Так я познакомился с Санычем и его командой.
***
Транзитный военный госпиталь находится… впрочем, я, конечно же, ни скажу, где он находится, чтобы туда ничего не прилетело. Изначально здание имело другое предназначение, но война поменяла всё и всех, многое гражданское, мирское стало военным, и сейчас это здание – военный объект.
Повод для посещения военных медиков гуманитарный – Бадма и его депутатская команда привезли для них подарки. Мобильный УЗИ-аппарат для работы в полевых условиях, мединвентарь, несколько телевизоров… Бурными аплодисментами женщины-медики встретили поступление стиралок. Также каждому медработнику были и персональные подарки. Дело шло к Новому году… к новому году войны… поэтому праздничные наборы были с оглядкой на военное время – паурбанки, мультитулы, термокружки…
– … девчатом – свой набор, но паурбанк там тоже есть. Паурбанк, вообще, сейчас самый важный подарок, – бодро поздравлял Бадма, и девушки-военные, сидящие в помещении, где проводилось праздничное мероприятие, ему улыбались. Бадма улыбался им в ответ, и потом каждой лично вручил подарок.
Собрание проходилось в большой комнате, которую медики оборудовали под кинозал. Для создания нужной атмосферы стены задекорировали маскировочной сетью. Кинозал «работал» круглосуточно. Можно было прийти уставшему врачу поздно вечером после смены и врубить фильм и отвлечься от другого «кино», в котором медики сами находились уже больше полугода.
Есть и своя мини-качалка.
– Тут мы проходим медико-психологическую реабилитацию, – «Саныч», начальник госпиталя с большими звёздами майора на погонах, показывает нам небольшую комнату на втором этаже, где на полу лежат гантели и гири, висит боксёрская груша, стоит скамейка, стойка со штангой и в угол был врублен самодельный турник из трубы – минимум для достижения максимума спортивных результатов. Соседняя комната была тоже спортивной – там был установлен теннисный стол для пинг-понга.
Для души же в одном из помещений устроена молельная комната. «Саныч», зайдя в неё старательно перекрестился на небольшой иконостас слева – иконы были расставили на столе и висели по стенам. Я засмотрелся на репродукцию «Сикстинской Мадонны» Рафаэля – одну из любимых картин Достоевского, кстати. Как человек, интересующийся живописью, я знал, что сейчас оригинал находится в Дрездене – после Второй мировой советские солдаты вывезли её, но потом картина снова вернулась в Германию. И сейчас в молельной комнате госпиталя на другой войне в окружении русских солдат я смотрю вместе с нарисованным святым Сикстом II на умиротворённое лицо снисходящей Мадонны, которая приносит в мир страданий своего младенца. Как странно всё переплелось.
– Наш батюшка сейчас временно отсутствует, – рассказывает Саныч нам о настоятеле этого святого уголка, – он к нам приехал по зову сердца, как волонтёр. Приехал на один день, а задержался на два месяца. Он увидел тяготы, которые испытывают раненые и остался. Он с нами работает, не только исповедует и причащает, но и носилки в ночи таскает, когда наплыв большой.
Иконы весят и у Саныча в кабинете, он является ему и спальней – рядом у стены застланная кровать. Саныч спит, ест, живёт на работе. Он просыпается на рабочем месте, рабочий день у него начинается, как только он открывает глаза.
Саныч – крепкий небритый мужик, небольшого роста, лет около 40, и мне почему-то сразу с ним удалось установить контакт, что, надо сказать, с регулярными военными получается нечасто. Возможно потому, что чем-то, не лицом, но жестами и поведением, он похож на моего двоюродного брата и это сразу расположило. Мой брат такой же крепкий, широкий, подтянутый, с прямой осанкой и сам прямодушный, без хитрецы, общается просто, по-военному, так как сам тоже когда-то был военным и тоже служил на сложном направлении. Это помимо того, что на войне все братья. Воспользовавшись случаем, я договорился с Санычем приехать на следующий день и снять непосредственную работу его медицинского спецназа.
***
С утра в коридоре второго этажа построение, а потом в кабинете планёрка, обсуждение дел на день. Утренние отчёты и доклады, приказы и распоряжения. Без суеты, но коротко и по делу. Ты тем занимаешься, ты поедешь туда, а ты – туда.
Госпиталь транзитный, сюда стекаются раненые с Донецкого направления для отправки на эвакуацию, которая проходит раз-два в день. Эвакуация проходит вертолётами до Ростова, а в случае нелётной погоды – автобусами. Самое большее время, на которое здесь раненые могут задержаться, – это сутки до следующего рейда. Для ходячих раненых в соседнем здании организованно общежитие на 40 коек. Сложных и лежачих держат под рукой, в приёмном покое, под наблюдением врачей.
Когда приехал, при мне группу раненых отправляли на эвакуацию. Некоторых, особо тяжёлых привозили из городских больниц, куда их доставляли в чтобы долечить до транспортабельного для эвакуации состояния. С разрешения начмеда я поехал в экипаже – врач-реаниматолог, два медбрата и водитель.
Сначала заехали в уже родной больничный городок Калининского района. Оттуда наш медицинский взвод выгрузил парня, по-видимому, с сильной контузией. Ему было явно не по себе. Лицо бледное, глаза в кучу – ходить он мог, но очень плохо. Неуверенно и медленно он спускался с кровати на кресло-каталку, которое ему подогнали. Его усадили прямо в халате, парни укутали его в сидячем положении одеялом.
Следующий наш пассажир лежал в Донецкой «травме», областной травматологической больнице, в самом центре Донецке. Туда тоже недавно прилетала ракета. Парень был в ясном сознании, но в полностью неходячем состоянии – скорее всего, у него был повреждён позвоночник. Он лежал уже три месяца, но внешне не отчаивался:
– Ну что ты плачешь! – успокаивал он свою спутницу, которая его провожала в дальнюю путь-дорогу. По щекам девушки катились слёзы, и она настойчиво совала ему бутылку воды, хотя он отказывался.
Когда катили его по больничному коридору, я обратил внимание ещё на одного бойца, который передвигался на костылях. На нём была футболка с надписью «Быть воином – жить вечно», и не было одной ноги по колено… Эх-хэ-хэх, братишка… волна безграничного сострадании нахлынула на меня. Вода-вода, слёзы-слёзы…
Выполнив свою миссию, отправив раненых на эвакуацию на «Большую Землю» мы с врачом-реаниматологом Владимиром мы сидели у «Финиста»* (позывной намеренно изменён), заместителя Саныча, который сам отъехал по делам. Финист – по национальности калмык и, соотвественно, угощал нас калмыцким чаем – это такая пряная смесь зелёного чая со специями и с молоком. А реаниматолог Володя – кореец. Вот, такая компания собралась в кабинете: калмык, кореец и русский – эх, гуляй, Евразия! Точнее, пей калмыцкий чай в донбасских степях.
Беседовали.
– …всегда есть несколько вариантов, как всё может пойти. Вот ты берёшь больного, думаешь, что от него можно ожидать чего угодно, накручиваешь себя. Вот у него пятка сейчас зачешется, волос выпадет. И этот мусор в голове скапливается, ты становишься мнительным, и когда от тебя потребуется решительные действия, ты будешь с этим мусором в голове, хотя, например, больного требуется просто обезболить. Есть у нас такие золотые, брильянтовые мгновения, когда в этот момент ты должен сделать всё грамотно, быстро и чётко. У нас есть такая поговорка: боишься – не делай, делаешь – не бойся, – делился Владимир спецификой своей работы.
– Но с другой стороны, – продолжал он, – у опытного врача глаз может замылиться, появляется излишняя самоуверенность. Это другая крайность. Расслабляться никогда не надо, ты должен быть всегда сосредоточен, может перед тобой трудный случай.
Владимира командировали на Донбасс недавно, но он опытный военный врач, и знает о чём говорит, на медслужбе он уже 17 лет.
Реаниматолог борется со смертью, как Геракл с Танатосом, но внешнее Владимир на Геракла совсем не похож. Средний рост, худощавое телосложение, чёрные щёлки азиатские глаз, до блеска выбритый череп. На бирюзовый халат врача надета солдатская безрукавка. Но, подозреваю, что жизней из лап смерти он вырвал немало.
А вот между собой мы нашли нечто общее. Оказалось, что Владимир родом из шахтёрского городка, как и я. Правда, он из Казахстана – в Казахстане, я знаю, большая корейская община.
Пришло время обеда, и мы пошли в столовую. У Саныча устроено так, что «пациенты» едят, то что и врачи, и ходят в одну столовую. Пища простая, солдатская, суп да каша да компот, на войне не до излишеств. На стене столовой своеобразный рисунок на кулинарно-медицинскую тему – повар, несёт блюдо, и волнистые линии аромата переходят в молниеносную кардиограмму с сердечками. Сверху весёлое солнышко и надпись «Bon appetti!». Оказалось, среди медиков оказалась девушка, которая неплохо рисует. В свободное время она украсила своими фресками стены госпиталя – всё солдату радость и утешение.
В целях светомаскировки и секретности все окна изнутри госпиталя задрапированы, солнечный свет не проникает, и рисунки оживляют помещение. Человек даже в самую серую реальность стремится привнести цвета и краски. Ещё будучи вчера в приёмном покое я обратил внимание на нарисованную карту России в цвете государственного триколора, которую держит в клюве за Камчатку белый голубь. На другой стене голубь приоткрывал занавес мирной жизни, где стоял папа с дочкой, росли цветы, лучилось солнце, и все были счастливы. Однако занавес, символически обрамлённый Георгиевской лентой открывал и другую сторону. В той стороне над лесами летели и падали самолёты, стреляли танки, и ехала по дороге машина с красным крестом.
Такая вот машина и привезла нам к вечеру очередную группу раненых с передовой. Привезли около двадцати человек. С улицы, из кромешной темноты на электрический свет они заходили в коридор со своими пожитками. Кто шёл прихрамывая, кто на костылях, кому помогали идти. Есть и парни, но в основном, взрослые мужики, бывалые и небритые. Покорёженные конвейером войны. У кого голова повязана, у кого кровь на рукаве… Русские, кавказцы, азиаты. С военными рюкзаками, скрученными «пенками», с пакетами в руках – тому кто, не мог носить помогали. Одного парня, укрытого одеялом, занесли на носилках.
Разговорился в коридоре с одним морпехом со смешным позывным «Свин». Чёрная шапочка, вытянутый подборок лицо живое с невозмутимой ухмылочкой, в глазах тлеет весёлый огонёк.
– Ну что, тут спокойно? – спрашивает.
– Да так, – говорю, – город постоянно обстреливают.
– Эх… а там вообще неспокойно.
– Расскажи, что с тобой случилось.
– Да что рассказывать, браток, – Свин вдруг погрустнел, – ехали мы на бэхе и размотало нас. Двое двухсотых, пять трёхсотых… Вспоминать не хочется.
Да… Пожевала-пожевала старуха-война, кого проглотила, кого выплюнула.
У парня, у которого всё лицо было в крапинках зелёнки, другая ситуация, полегче:
– Я сапёр. Ставили мины. По нам отработал польский миномёт. Ну, который бесшумный, где выходов не слышно. Мы работали втроём – группа у нас. В итоге трое двухсотых. Всё нормально. Ой, трёхсотых! – запутавшись в цифрах 2 и 3, парень заулыбался, – контузило меня маленько. А так всё нормально.
А вот у лежачего состояние было не очень. Ему уделили первым внимание и положили на стол. К нему сразу подошёл врач. Парень был бледно-жёлтый и худой. Его тошнило – медсестра поднесла урну с пакетом внутри, и он нагнувшись посплёвывал. Когда одёрнули от него одеяло, то оказалось, что у парня вместо ступни была культя. После осмотра его перенесли в отделение для тяжёлых лежачих. Оно находилось тут же, условно в третьей палате, они отделялись друг от друга шторками. У лежачего взяли кровь на анализ, измерили давление, поставили капельницу. Одним за одним к нему подходили врачи и сидя на корточках – ложе было низкое – о чём-то его расспрашивали. Из деликатности я наблюдал издалека.
Тем временем другие доктора занимались ранеными, теми, что «по-легче». Описывали, опрашивали, осматривали. Кому надо делали перевязки, протирали раны. К стойке приёмной, за которой сидели двое военных медиков, один за одним подходили бойцы. Другие ждали, сидя на стульях в коридоре. Для них организован чай с печеньем и конфетами.
Возле стойки на стене прикреплён российский триколор со Спасом Нерукотворным, и на флаге написано: «За Веру и Святую Русь». Глядя на строгий лик Христа, я подумал, что ведь он тоже был ранен. Был ранен, был распят за наши грехи, и погиб за нас, чтобы после воскреснуть. И все наши солдаты, русские солдаты, вне национальности и религий, воюют и умирают за всех нас. И воскресают в нашей памяти.
Помимо настенной живописи, стены транзитного госпиталя щедро обклеены детскими рисунками. Это так Саныч распорядился – везде и побольше клеить письма солдатам. И это правильно – я наблюдал, как мужики, побитые войной, прошедшие через её жернова, травмированные, небритые и перевязанные, ожидая, когда их оформят и этапируют дальше, рассматривают весёлые листки, испещрённые детским почерком.
В суровые военные годы взрослые всегда обращаются к детям за помощью. И детские письма всегда доходят до адресата. Они приносят бойцам смысл и утешение, ведь дети – образ Христов, у них ключи от Царства Небесного.
«За наших…», «Спасибо, солдат!…», «Пишу тебе…», «Мы вас любим!..» – читаю я вслед за бойцами и рассматриваю сердечки, танчики, цветочки, зетки… лютики…
«Не грусти!» – попалось душераздирающее пожелание в виде объявления со смайликами, которые можно себе оторвать на память. Несколько уже оторвано. Не грусти, солдат – почему-то слёзы на глаза наворачиваются.
ЭВАКУАЦИЯ
Был болен некто Лазарь из Вифании… Лазарь умер… и сказал Иисус… встань и иди… – вспоминаю я библейскую притчу.
И Лазарь пошёл. Мы утром едем с автобусами, полными «лазарями», которых медики спасли и оживили, на эвакуацию. Я за рулём своего бронированного фургона, Саныч сидит рядом, в салоне пара сопровождающих.
Эвакуация раненых проходит за Донецком. Место назвать не могу, еду с военными, а у военных свои тайны и секреты. Наш караван – четыре автобуса, скорая и мой броневичок – приезжает в это условленное место, к назначенному времени. Автобусы выстроились перед дорогой. За ней раскинулась донбасская степь, покрытая жухлой травой и утыканная ветвистыми иероглифами одиноких деревьев. Вдали мутными гигантами виднеются терриконы. Пасмурно. Дымное солнце еле пробивается сквозь слой облаков. Пустошь, русская пустошь. Русское чистилище в унылых и тоскливых, и при этом очаровательных тонах.
Автобусы стоят наизготовку, заведённые, урчат двигатели. Раненые, которые могут ходить, вышли, кучкуются, курят. Одного медбратья тут же обматывают бинтами, мастеря поддерживающую повязку для сломанной руки. Сломанные, покалеченные, покорёженные, обожжённые дыханием войны, стоят мужики, стоят, курят и ждут. Ждут, когда с небес появятся железные стрекозы и заберут их из зоны военных действий. Да, хлебнули они горя на войне, испили горькую чашу. Но этим горемыкам не повезло и повезло одновременно. Их ранило, многих тяжело, но смерть их миновала. Их спасли, подняли, вывели, оттащили с полей сражений. Они уцелели и скоро отправятся на «Большую Землю».
Ждать осталось не долго. Откуда-то издалека, чуть слышно появляется трух-тух-тух-тух-тух-тух-тух, трух-тух-тух-тух-тух-тух-тух… Ты вертишь головой, ища источник звука. Где? Откуда? И быстро находишь. Низко-низко над горизонтом появляются одна за одной три точки. Трух-тух-тух-тух становится всё громче, и громче, ещё громче. К стрёкоту добавляется свистящий шум авиационных двигателей – вщщщщ-вщщщщ-вщщщщ. Три точки очень быстро увеличились до трёх вертолётов. Двое транспортных, с большими буквами Z на бортах, подлетев за сотню метров от нас, зависли, и, шумя железными лепестками, пуская волны по истлевшей траве, стали опускать свои железные туловища на землю. Третий – боевой вертолёт прикрытия – стал ходить, как акула, широкими кругами над местом эвакуации высоко над нами.
«Let My people go», отпусти народ мой – так пел Луи Армстронг – это строчки уже из Ветхого Завета. Но мне почему-то всегда нравилось переводить их дословно – «Пусть мои люди идут».
И «мои люди пошли» – автобусы вместе со скорой по команде тронулись, переехали дорогу и обочину. Переваливаясь с кочки на кочку, они синхронно, как на фигурном катании, покатились по полю к приземляющимся вертолётам.
Всё пространство вокруг них наполнено резким, металлическим свистом работающих двигателей и тарахтаньем винтов над головой. Не слышно ничего. Но все участники действа обходятся без слов, всем всё понятно, что надо наделать. Из автобусов эвакуационная команда быстро выгружает и подносит к вертолёту сумки, рюкзаки, мешки, баулы. Двое пронесли за ручки деревянный военный ящик. Пошёл обмен – и из вертолёта также посыпались на землю мешки и баулы. Потом настала очередь раненых. Одного за другим пронесли мимо меня двух лежачих на носилках и погрузили их на борт. Из автобусов к вертолётам – кто прихрамывая, кто работая костылями – стали подходить раненые бойцы. С помощью сопровождающих они забираются во чрево железной птицы. Туда им подносят их вещи и пожитки. Ветер от лопастей бодрит холодом, обдувает леденящим воздухом лица и трепещет края одежды.
Вот и всё. Все вещи погружены, и люди заняли заняли своё место в вертолётах. Всё действие заняло 10 минут. Ещё одна эвакуации прошла успешно и без эксцессов. И, так же плавно, как и опускались, вертолёты, отталкиваясь от воздуха лопастями, медленно поднялись, развернулись и полетели в сторону Большой Земли, в сторону большой, огромной и великой России.
ПОСТ СКРИПТУМ
Когда гостили у Ильича отец Владимир, фронтовой священник, рассказал одну историю, способную тронуть до слёз даже самого сурового человека.
Один боец признался ему, что во время штурма соскочил с БТР на мину, и та не взорвалась. «Это тебя точно кто-то уберёг!» – сказал батюшка и в разговоре выяснилось, что у солдата 9 дней назад умерла его бабушка. «Так, пиши для неё поминальную записку, она тебя спасла!» – наказал отец Владимир.
Солдат сел и почему-то долго корпел за столом, хотя от него требовалось написать только имя бабушки. Отец Владимир с недоумением подглядывал на него, но мешать не стал. В результате боец протянул батюшку записку, на которой было старательно выведено:
«Любимая моя, живи вечно пусть земля тебе будет пухом. Люблю тебя очень сильно. Твой внук Александр.»
В конце записки имя бабушки – Надежда.
Помолившись за упокой души бабушки Надежды, эту поминальную записку отец Владимир заламинировал и хранит у себя.
Хранит он и ещё одну, она уже за здравие. В ней солдат перечислил всех, за здравие кого он хотел, чтобы молились. На ней написано:
л/с Шторм Z, л/с ЧВК «Вагнер», л/с войск ДНР, л/с ВС РФ.
Господи, храни всех русских солдат!
*наш проект существует на средства подписчиков, карта для помощи
4279 3806 9842 9521