Страстью к рыбалке меня заразил мой дед. Он любил в хорошей компании потравить рыбацкие байки и похвастать самым большим пойманным сазаном, который весил, по его словам, тридцать два килограмма.
При этом дед не только разводил ладони на ширину около метра, но и, как главное доказательство своей удачи и сноровки, доставал из широких штанин шипастый позвонок того самого сазана, который он всегда носил с собой. Пока однажды не сел на него и не уколол мягкое место. После этого решил хранить реликвию дома в серванте.
Конечно, он брал меня на рыбалку на многочисленные озера Ставропольского края. Ездили с ночёвкой и на Черкесское водохранилище. Рыбачил он на закидушки, резинки и обыкновенную удочку. А также ставил раколовки. Сетей и спиннинга я у него не припомню.
Дед не любил рассказывать про годы войны. Хотя, он прошёл большой путь до самого Берлина и, должно быть, многое повидал. Когда я однажды очень сильно пристал к нему с расспросами, он рассказал одну историю.
...Дело было уже после Победы. Задержались в Германии. Ждали своей очереди отправки на Родину. Расположился наш взвод, а я тогда уже был командиром взвода, на зелёной лужайке какого-то большого дома зажиточного хозяина. Дом уцелел, там кто-то жил, мы не стали туда подходить. А в саду у дома был декоративный пруд. И там плавали вот такие (тут он ударял одной рукой по другой в сгиб локтя) карпы!
И так нам ухи захотелось! А снастей то ни у кого нет. Думал я думал, а потом шмальнул одиночным с автомата… Ухи поели. Но случай тот дошёл до начальства, и был мне строгий выговор. Но как-то всё обошлось…
Став постарше я и сам стал ходить на рыбалку. Разведали мы с друзьями ближнее озеро за аэродромом — полем, по которому разгонялись кукурузники, возносившие к небесам парашютистов. Там, в овраге протекал чистый родниковый ручей. А один предприимчивый грек запрудил его насыпной дамбой и сделал небольшое озеро, где он стал разводить рыбу. Мы сначала этого не знали и очень радовались рыбному месту.
Но и, когда узнали, нас это не остановило. Только пришлось ходить на рыбалку ещё раньше, на самом рассвете, в четыре утра, когда грек ещё спит.
Я просыпался по будильнику. Мои наручные часы «Электроника» играли «Турецкий марш». Затем я будил Ореста, который жил на той же улице, посвистом в травинку. Иногда с нами ходил и Лёха. Но он — любитель поспать — чаще приходил к концу рыбалки часов в девять.
Мы с Орестом надевали на ноги целлофановые пакеты, чтобы не замочить росой ноги, когда переходили аэродромное поле. А на озере красота — туман! И бойкий клёв на удочки. Видели мы и больших рыбин длиной сантиметров тридцать, которых запустил в озеро грек. И, конечно, мечтали их поймать, но на удочку они не клевали.
К девяти утра уже сильно хотелось кушать и порой мы с Орестом разводили небольшой индейский костерок без дыма и поджаривали пескарей на ивовых прутиках. А иногда Лёха приносил нам бутербродов.
Рыбалка его не сильно вдохновляла, ходил он скорее за компанию, но большую рыбину поймать он загорелся. Мы дали ему леску и крючок побольше, как он просил. Удилище он сделал сам из длинной палки, достал жирного червя из баночки. Но, пока пытался его насадить, а червь извивался, не желая полезать в пруд, Лёху укусил овод.
Тогда Лёха от злости насадил на крючок вместо червя овода. И закинул всю эту снасть прямо без поплавка и грузила. Но палка была тяжёлая и, вскоре, он устал держать её в руках. Воткнул в глинистый берег и пошёл прогуляться вокруг озера.
Мы с Орестом посмеивались между собой над таким нетерпеливым рыбаком и продолжали тягать своих пескарей, которых у нас было уже ведро.
Про Лёхину палку даже забыли. И вдруг она как поплывёт, да на самую середину пруда. А Лёха увидел с противоположной стороны, что удочка сама плывёт к нему и, недолго думая, нырнул и поплыл навстречу. Там было всего метров двадцать между берегами.
Плавал он не очень, стилем типа собачьего. Поэтому удочку зажал зубами, чтобы не занимать руки. Стоя по колено в воде уже на нашем берегу, он подтянул леску и ухватил рыбу за жабры, как будто всю жизнь этим занимался.
Это была красавица форель, весом не меньше полу килограмма — немыслимый улов для маленького пруда. Сказать, что мы с Орестом завидовали — ничего не сказать. Ведь мы и до этого и потом не раз пробовали поймать эту большую рыбу. Их в пруду было несколько. Но у нас ничего не вышло.
Лёхе просто повезло. Но он был великодушен — отдал форель моей бабушке, которая нам её на обед и сварила.