Первый год или, может быть, два, после начала войны в Афганистане была сильна вера в то, что этот конфликт является оказанием интернациональной помощи коммунистическому правительству против нехороших и злых повстанцев. С каждой из сторон еще никто не запятнал себя чем-то серьезным, а потому у наших бойцов не было сильного эмоционального вовлечения и никто ни за что не хотел мстить.
По этой причине на том этапе каждый, кто попал в плен в целом или относительно целом состоянии, мог рассчитывать на сохранение жизни и даже некоторую медицинскую помощь. Поскольку нашими союзниками были местные коммунисты, пленных моджахедов у себя держали только временно и по возможности скорее передавали их соотечественникам.
Но достаточно скоро это благостное отношение изменилось. Хотя политики по-прежнему вещали о дружбе и братстве, стало ясно, что это не совсем так и что афганцы ведут войну по-восточному сурово. И что наши солдаты, которым не повезло попасть в плен к ним, далеко не всегда могут рассчитывать на хорошее обращение.
Те, кто видел своими глазами «красный тюльпан», уже и сами стали относиться к противнику более жестко. И подобное отношение передавалось пополнению «из-за речки». Учитывая, что коррупция среди афганских чиновников была велика, некоторые моджахеды могли сразу же получить свободу. Находились люди, которых наши бойцы ловили не один, а несколько раз. И вот этих «рецидивистов» в первую очередь могли по-тихому шлепнуть. Если, конечно, имелась возможность сделать это тайно.
По ряду причин советский десант именно во время Афганской войны впервые стал чувствовать себя элитой. Даже возникла поговорка, что десант в плен не сдается и пленных не берет. Поэтому солдаты и офицеры ВДВ с большей степенью вероятности могли отправить на небо попавшихся им душманов.
Также, не стоило попадаться специальным подразделениям, особенно, если они находились в глубоком рейде. Чтобы не провались поставленную им задачу, требовалось соблюдать секретность. И потому эти ребята могли уконтропупить даже условно гражданских, которые потенциально могли сообщить врагу об их передвижениях.
Такая привычка сохранялась с ними, даже если спецназ и разведка в качестве ударной силы участвовали в общевойсковых операциях. И духи очень рано узнали, что им лучше не попадаться. Конечно, если рядом были коммунистические афганцы, нашим приходилось соблюдать некоторые приличия.
Также, судьба пленных сильно зависела от группировки, к которой они принадлежали. К примеру, таджикский полевой командир Ахмад Шах Масуд был известен своим благородством. А его пуштунский коллега Гульбеддин Хекматияр, напротив, славился очень жестким отношением к шурави. По этой причине к их сторонникам поступали зеркально: первые могли сохранить свою жизнь, а вторых сразу же отправляли на цокольный этаж бытия.
На особое отношение могли рассчитывать те, кто несколько выделялся из общего ряда. Причем, как в лучшую, так и в худшую сторону. Рядовые духи, как правило, были из местных крестьян. Сами по себе они не представляли опасности. Их мотивация была в стиле «все побежали, и я побежал». Поэтому их в плену старались не трогать. Зато известных боевиков, если они оказались пойманы, могли лишить жизни, чтобы пресечь их деятельность на корню.
Что касается крупных командиров и племенных лидеров, то они были на особом счету, поскольку таких людей старались задействовать в политических делах. Целый клан мог сложить оружие и прекратить сопротивление, если в плен попадал кто-то из его выдающихся представителей. Неудивительно, что таким хлопцам не приходилось опасаться за свою жизнь.