Живя 10 лет на даче под Талдомом, я только недавно заинтересовалась его историей. И почти сразу узнала, что в середине 1920-х годов очерк о городе под названием «Башмаки» написал Михаил Пришвин, проживший в окрестностях Талдома (тогда Ленинска) 2,5 года с 1922 по 1925. Нашла, прочитала. Очерк показался странным. Он состоит из множества маленьких, как бы дневниковых главок. О самом городе и даже о населявших его «башмачниках» довольно мало, чуть больше – о местной природе, и всё – как-то отрывисто и путано. Только дочитав до конца, поняла: очерк – вовсе не о Талдоме, а о переходе от кустарного производства обуви к фабричному (в последней главке рассказано о посещении московской фабрики «Парижская коммуна»).
При этом среди главок одна посвящена… особенностям работы со словом. Привожу ее полностью:
МАСТЕРСТВО ЖУРНАЛИСТА
«Мой юный друг... мы живем в эпоху пневматической почты и телеграфа. Где только можете, сокращайте фразу. А сократить ее можно всегда. Самая красивая фраза? Самая короткая». Анатоль Франс.
В таком сокращении весь секрет мастерства, которому научиться можно каждому, мало-мальски способному, и гораздо легче, чем терпению выслушивать чужую жизнь и в то же время, не обижая, не отпугивая собеседника, направлять рассказ его в сторону своих вопросов.
Страстью к сокращению фраз легко можно заразить, и что бы это было, если бы все молодые журналисты стали над этим работать. Тогда бы можно было силу слова довести до очевидности физической силы. Но ужасным препятствием этому служит оплата работы построчно. Одно совершенно исключает другое, как будто, работая пальцами, нужно их подрезать.
В этом подрезании пальцев и состоит жизненная школа мастера литературного дела.
Но, мой юный друг, так бывает не только у журналистов, желающих сделаться исследователями жизни. Я очень подозреваю, что и мастерство наших башмачников, по существу, такое же, как и литераторов. Это подозрение единства жизни увлекает исследователя и облегчает испытание. На людях и смерть красна.
Последний абзац – наивная попытка привязать главку к теме. Но крепко держаться за нее у писателя все равно не выходит. В нескольких местах он срывается на рассуждения о специфике работы «журналиста-исследователя», коим себя считает. Впрочем, однажды проговаривается:
Я – журналист с бродячей мыслью и, конечно, говорю о своих исследованиях, как мальчик, но эта выводимая мной линия исследований чужой жизни, как своей собственной, с родственным вниманием к предмету, выслушиванием простого рассказа и мастерской записью, подход к изучению местного края через местного человека прежде всего,– все это, я говорю уже совершенно серьезно, почти каждому гарантирует если не открытие нового мира, то его обживание, что иногда не менее важно, чем самое открытие.
Именно слово «мальчик» больше всего поразило меня в этом очерке. Когда писались эти строки, их автору было за 50. Он был опытным журналистом и прекрасно понимал, что и как писать, чтобы продать текст. Понимал он и то, что этнографический очерк появился задолго до его «Башмаков». И все же не мог не срываться на подобные отступления…
Возникает вопрос: что же так оскорбило маленького Мишу Пришвина, что потом всю жизнь он пытался «открыть» какую-то другую страну, жить в которой было бы лучше и радостнее, чем в реальном мире? Боюсь, что ответ на него мы никогда не узнаем. «Чужая душа – потемки» - не красивая фраза, а суровая констатация факта. Да что там чужая – мы и в своей-то не всегда можем разобраться…
P.S. И все же Пришвин оставил весомый след на Талдомской земле. Еще одно произведение с подзаголовком «Повесть о неудавшемся романе» написано по впечатлениям от жизни в этих краях. Оно полностью посвящено теме творческого поиска и названо писателем «Журавлиная родина». Этот заголовок стал поэтическим названием окрестностей Талдома, а с 1979 года – и названием заповедника, охраняющего места гнездовья журавлей. А сама птица попала на герб города.