- Заремочка, как закончишь уборку, не уходи. Зайди ко мне в комнату, я там собрала тебе зарплату со всех подъездов.
- Хорошо, Елена Николаевна, обязательно зайду.
Зарема поднялась на лифте на самый верхний, семнадцатый этаж. Резиновые перчатки, пара тряпок, швабра и ведро воды пополам с чистящим средством – такова была её обычная экипировка.
В соответствии с планировкой дома, выходя из лифта, человек оказывался перед дверью в своеобразную прихожую, куда выходили двери всех четырёх квартир на этаже. Сами жильцы называли её «предбанником», а некоторые консьержки – «сенями», как в деревне. В таких «предбанниках» обычно ставили детские коляски, велосипеды и прочую громоздкую утварь, которой пользовались на улице, а также стройматериалы и мебель, если кто-то затевал ремонт или перестановку. Дверь в «сени» запиралась, ключи были только у жильцов упомянутых квартир – поэтому воровства не опасались. Там же находились и электрические щитки. За чистотой «предбанников» следили сами жильцы, поэтому на долю Заремы оставалась только «внешняя» уборка. Девушка протирала решётки на окнах и подоконники, крышку мусоропровода и лестничные перила, а потом мыла площадку перед лифтами и ступени лестничного марша, спускаясь, таким образом, на этаж ниже. Там уборка начиналась заново.
Конечно работа выматывала, но она того стоила. Каждый подъезд Зарема убирала раз в пять дней. Консьержки, сверх оговоренных пяти тысяч с подъезда, стали доплачивать Зареме три тысячи в месяц, видя старания этой тихой худенькой девушки-подростка. Она убирала на совесть, и жильцы были довольны чистотой в своих подъездах. Саму же Зарему в первую очередь устраивал график работы и возможность спокойно ходить в медицинской маске, не вызывая любопытных взглядов и ненужных вопросов. Здесь вообще не принято было акцентировать внимание на внешности – по крайней мере, у малознакомых людей.
У Заремы, правда, была пара ситуаций, но скорее забавных, чем неприятных. Одна сердобольная старушка, в третий раз встретив её в маске, стала советовать ей лучшие народные средства от простуды, насморка и кашля, «а то ты, деточка, вторую неделю гриппуешь, да на ногах, да ещё и работаешь, разве ж так можно, ты себя-то пожалей!». Зареме с трудом удалось убедить бабушку, что маска никак не связана с респираторными и вирусными заболеваниями и нужна исключительно для того, чтобы скрыть дефекты внешности.
Видимо, бабушка сделала из этих слов собственные выводы, потому что через несколько дней девушка увидела, что возле консьержечной её ждёт человек в форме. Это был местный участковый. Он вежливо козырнул, представился – Зарема даже не успела испугаться, что не взяла с собой паспорт с отметкой о временной регистрации – и поинтересовался, всё ли у неё в порядке на семейном фронте, потому что «общественность сигнализировала, что вы, так сказать, подвергаетесь тяжким телесным повреждениям лица и окрестностей, и это нужно немедленно пресечь с соответствующими последствиями». Ошарашенная девушка ничего не могла понять. Какая общественность? Кому сигнализировала? Какие такие окрестности у неё повреждены? И каких последствий ей ждать?
К счастью, в этот момент вернулась из аптеки Елена Николаевна. С её помощью ситуация разъяснилась. Та самая сердобольная бабушка решила, что молоденькая уборщица вынуждена носить маску, потому что регулярно страдает от побоев не то мужа-алкаша, не то отца-садиста. Старушка немедля проинформировала об этом участкового, чтобы защитить бедняжку. Участковый отреагировал на информацию должным образом и с должной быстротой – то есть дня через три явился для проведения профилактической беседы с домашним тираном.
Елена Николаевна, с трудом сдерживая смех, и Зарема, пошатываясь от неожиданной нервной встряски, в два голоса убедили участкового, что у девушки на «семейном фронте» абсолютно мирная обстановка, и никого ни от кого спасать не надо. Зарема сняла маску с лица, не отводя взгляда от полицейского. Молодой участковый побледнел, опустил глаза и, быстро с явным облегчением распрощался с ними, заверив напоследок, что он всегда на посту и готов защищать жителей вверенного ему участка. После его ухода Елена Николаевна, видя бледность Заремы, угостила её шоколадкой и велела непременно съесть пару долек сразу после прихода домой.
- Шоколад отлично снимает стресс, Заремочка. Бери, бери, не стесняйся! Мне его всё равно много нельзя – а то окрестности лица треснут, – прибавила консьержка с лукавой улыбкой, раздув свои и без того круглые щёки. – А бабушку эту я знаю и поговорю с ней. Так что ни о чём не волнуйся.
Зарема всегда посмеивалась, вспоминая эти эпизоды. Но вообще к «девушке в маске» быстро привыкли: с ней дружелюбно здоровались, сталкиваясь у лифта или на лестнице, могли придержать дверь или поднести тяжёлое ведро.
Подходил к концу пятый месяц её пребывания в Москве. Она стала спокойней, воспоминания о прошлом блекли, покрываясь пылью времени. Ненависть, презрение, обида на брата и его жену не исчезли, но притупились, став гораздо менее болезненными, чем в первые недели после приезда.
Но больше всего Зарему радовало то, что она устроилась санитаркой в восстановительное отделение больницы при НИИ им. Склифосовского. В этом ей тоже помогла Марият, которая за годы жизни в столице обзавелась множеством полезных знакомств.
С соседками по квартире у девушки сложились самые замечательные отношения. Карина не преувеличивала, когда рассказывала об их доброте и радушии. Зарему приняли, как родную. Заира, например, отдала ей половину своей одежды, благо размер у них совпадал. Поэтому, когда Карина предложила девушке пройтись по магазинам, чтобы пополнить гардероб, Зарема категорически отказалась, заверив, что обеспечена одеждой на несколько лет вперёд. К тому же, Заира была аккуратисткой не только по части уборки – её вещи выглядели как новенькие, словно их только что сняли с магазинной вешалки.
Свою «подъездную» получку Зарема отдавала Карине в счёт квартплаты, питания и каких-нибудь непредвиденных расходов. «Больничные» деньги шли на ту же карту, что и пенсия по инвалидности. Всё нравилось девушке в её новой жизни, всё устраивало. Уже почти не снился маленький степной городок, в котором Зарема родилась и выросла… Разве что изредка, когда она перебирала свою старую одежду и натыкалась на маленький пакетик с несколькими веточками полыни, на девушку накатывала волна чего-то до боли родного, манящего назад, в те времена, когда ещё была жива мама, а Зарема была счастлива и любима.
Закончив уборку и забрав зарплату у Елены Николаевны, Зарема вернулась домой и сразу направилась в душ, чтобы смыть с себя усталость вместе с потом и пылью. В четыре часа дня она заступала на своё суточное больничное дежурство. Всего их выходило около десяти в месяц. Между дежурствами девушка успевала убирать подъезды, и у неё еще оставались выходные дни.
Раз в месяц они вшестером выбирали день и гуляли по городу, ходили в музеи, в кафе, в кино. Подруги баловали Зарему, как могли, сознавая, что к ней жизнь была гораздо суровее, чем к ним. Конечно, девушка понимала, что её жалеют, поэтому стараются приласкать, порадовать какой-нибудь безделушкой или лакомством. Безусловно, давало себя знать и несостоявшееся материнство женщин. Всё это ничуть не коробило девушку. Напротив, она радовалась такому отношению и старалась платить подругам тем же.
Всю работу по дому Зарема взяла на себя – ей, с детства привыкшей к физическому труду, это не было в тягость. Наведя чистоту, девушка готовила подругам еду – то, что они больше всего любили и что хотя бы отчасти напоминало им о доме. В основном это были национальные блюда – курзе, чуду, хинкалы, долма.
- На работе за день набегаешься, напереживаешься, домой еле ползёшь, – часто говорила Марият, – а в квартиру войдёшь – так вкусно пахнет, ой! Усталость как рукой снимает!
В начале третьего Зарема вышла из дома. Почти четыре месяца она работала в Склифе – так москвичи называли для краткости НИИ им. Склифосовского, и девушка быстро переняла это словечко. Дорога до больницы занимала примерно полтора часа, а опаздывать Зарема просто не умела. Мама с детства внушала дочери: «Точность – вежливость королей».
В отделении весь медперсонал знал о её проблеме, и лишних вопросов по поводу маски никто не задавал. Девушка прекрасно справлялась со своими обязанностями, и, соответственно, претензий к ней не возникало.
Работа Зареме очень нравилась. Врачи и медсёстры относились к ней очень душевно, видя её старания. В распоряжении девушки была небольшая комнатушка, где она отдыхала в перерывах между уборками. Её не смущали трудности этой откровенно грязной работы, наоборот, Зарему согревала мысль о том, что она приносит радость больным людям, что её ждут и с ней считаются. Она, как могла, облегчала их страдания: кормила с ложечки, помогала принять лекарства, обтирала влажными салфетками, меняла белье, и самое главное, умела внимательно слушать.
Девушке особенно было жаль стариков, которых не навещали дети и внуки. Да, если ребёнок осиротел – это страшно, но у него впереди вся жизнь, в которой будут не только испытания, но и радости. Однако сиротство в старости, при живых детях, – гораздо страшнее.
Родители посвятили детям лучшие годы своей жизни, недоедали, не спали ночей, лишь бы их чада благополучно выросли, встали на ноги, создали свои семьи. Где они теперь, эти оперившиеся птенцы, когда старым больным родителям так нужна их поддержка? Переписав на себя всю родительскую недвижимость, дети часто забывают о своих мамах и папах навсегда, бросая их на произвол судьбы в больницах и богадельнях, обрекая на медленное угасание в горестном одиночестве.
«Если бы у меня были живы мама или папа, – часто думала Зарема, покидая какую-нибудь из палат, – я бы никогда не отвернулась от них, я отдала бы им свою жизнь!.. Почему люди, имея, не ценят, а потерявши – плачут?»
Продолжение следует...