1.
Солнце зайчиков лепит,
разбегаются зайцы,
начинают скитаться
по белому свету.
Ловит их Рембрандт,
покрывает их тенью –
и уходят они в затемненье.
Так родилось пространство,
остановилось время.
Рембрандт –
бог светотени.
2.
Сидит старик перед пустым холстом
и смотрит жизнь свою
как на экране.
А был ли счастлив я?
Проходят чередой
его простые безыскусные модели.
Я их любил.
Они в меня смотрели,
я в них смотрел.
Какая тишина…
Мой холст
давно уже на зеркало похож.
На что я гож?
Я тень автопортрета:
живая тень
невидимого света.
3.
И постепенно оживает холст.
Так обживается пространство –
и плоскость обретает глубину.
Там, в глубине, я спрячусь
от любопытства:
кто я?
и зачем?
На глубине я изначально нем.
Боюсь спугнуть спокойствие холста:
моё прибежище от самого себя.
4.
Чем проще художник,
тем мир идеальней.
Не ставь на треножник
свой образ печальный.
Ты светом родился,
ты вышел из тени –
смеялся, резвился,
влюблялся твой гений.
И Саския села
к тебе на колени
и опьянела
навечно в картине.
И две самых светлых
на свете улыбки
смешались в твоей
развесёлой палитре!
5.
Но где она, Саския?
Там, за холстом.
В тень ушла Саския –
светом стала…
Вздохнул старик,
получился стон.
Светотень
по холсту пробежала.
Промелькнула,
но оставила след…
Сколько лет уже,
сколько лет…
Медленно тень
переходит в свет.
6.
Светлица…
Рембрандт…
Тишина…
И Хе́ндрикье как возжена.
И Хендрикье сама светлица:
Корнелия должна родиться –
дочь Рембрандта…
Да будет свет!
И появилась дочь на свет –
как свет,
единственный без тени,
её неписанный портрет…
А вот и Хендрикье уж нет,
как Саскии –
во цвете лет…
Корнелия – мой идеал,
но я тебя не написал…
7.
А Титус вышел как живой –
за книжкой,
сын Саскии и мой –
мальчишка!
Неужто и его судьба
моей короче?
Но кто я? Я – не судия
ни дня, ни ночи.
Я их пишу по красоте
как светотени –
и оживают на холсте
святые тени.
8.
Светотень…
Потому живые –
все портреты
и все пейзажи,
все рисунки,
наброски даже.
Все – живые,
и смерти нет
там,
где тень переходит
в свет.
9.
Смотрит в зеркало старый художник,
видит пейзаж лица.
Сколько в нём захоронено
близких, сколько знакомых.
Всё холмы да холмы,
словно вздыбилась память,
и овраги морщин
словно реки, плывущие в море.
Много горя видел художник,
но писал почему-то радость.
Горе он оставлял себе –
радостью он делился.
А вот ка́к написать себя?
Очень просто –
и он улыбнулся.
12 мая 2016 г.
Оскар Грачёв