Глазасто и ласково звездное летнее небо, словно недремлющая бабка, качающая всю ночь беспокойное дитя. Успокоенная тихим плеском речки Вьюнки и шепотом клевера, под внимательным желтым взглядом Луны спит деревня Сноповка. Двенадцать покатых соломенных крыш, сошедшихся в полукруг, сладко молчат, укрытые от ветра Вьюновой Горой.
По заросшей тропе, ведущей за деревню, шел человек. Он не спешил, крадучись, как вор, и не шатался загулявшим мужиком с пьяной песней в охрипшем горле. Он шел медленно, прямо и легко, подставив открытое лицо ветру и свежему ночному спокойствию. На нем была длинная грубая рубаха из домотканого холста поверх потрёпанных штанов да маленький тусклый крестик на шее. Но это был монах. Правда, он не жил в монастыре, а ходил из села в село, из города в город, останавливаясь в красивых, спокойных местах лишь ненадолго, чтобы подумать о мире, торжественном и прекрасном, таким, каким создал его Творец. Это был мирской монах, если можно так сказать.
Здесь, в Сноповке, он жил давно, так что ноги уже сами несли его дальше и дальше, снова в путь, но одновременно и что-то держало. Какое-то странное житейское спокойствие впервые в жизни обрел он в свернутой, как спящая кошка, деревушке из двенадцати дворов. Какая удивительная полнота - ничего не искать, но найти, ничего не желать, но получить.
Когда-то давно он ушел из монастыря и с тех пор нигде не останавливался надолго, но его волосы не потускнели от серой дорожной пыли, а тело не нуждалось в посохе. Строен и светловолос, он был красив, этот монах.
Имя ему было Кирилл, но мало кто звал его так. Отстраненность от людей не закрепила за ним имени, так что он и сам не всегда помнил, как его звать. Останавливаясь где-нибудь только на ночлег или живя с месяц, он оставался для всех просто монахом без имени и кельи.
Тихая ночь наводит на раздумья, и Кирилл поднимался на Вьюнову гору, чтобы поговорить с Богом и с самим собой. Ещё издали он заметил темный, неподвижный, но живой силуэт - будто человек, замерши, сидит на камне и, вскинув большую круглую голову, неотрывно смотрит в небо. И почти не дышит.
Кирилл подошел ближе, близко, совсем близко, так, что хруст камешков и сухих веток под его ногами должен был разбудить человека. Но силуэт не изменился, не смазал строгого контура, только на выдохе сказал: «А, это ты, монах...».
— Что ты делаешь здесь так поздно, Федот?
Федот медленно повернул голову и уставился на пришедшего огромными темными глазами. Молодой ветер ласкал своими легкими пальцами клевер и разросшийся повсюду цветущий нежно-розовый вьюн. Мелькнула большекрылая ночная бабочка и тут же скрылась во влажной мяте.
— Я хотел бы себе луну, монах.
Кирилл присел рядом на траву и улыбнулся — его щекотал побег. Случайный детеныш какого-то растения уютно устроился между мизинцем и безымянным пальцем на ноге и ласково потирал там новорождёнными листиками.
— Зачем тебе луна, Федот?
— Не знаю, монах...
Федот вздохнул и, подперев щеку своей длинной рукой, снова застыл, только губы его шевелились, издавая протяжные звуки. Он как будто пел, как бывает поют задумчивые люди - внутренним пением, прорывающимся наружу непонятными сиплыми звуками.
— Никто не может дать ее тебе. Ведь и реки нельзя пустить вспять, и хлеб...
— Я не о хлебе, монах — резко остановил его Федот, весь подавшись вперед, как большая бегущая птица. Я не о хлебе — повторил он тише и сжался в тёмное и тоскливое.
Он бы и заскулил, но вздрогнули заросли мяты, неожиданно выставив пятнистую и глупую морду щенка. У Марфы недавно ощенилась собака, и по деревне бегали лохматые и тощие собачьи детки. Топить их Марфа не могла, вот и предлагала всем подряд, да никто не брал.
А собачёнка села, затащила заднюю лапу за голову и стала чесаться.
— Луну, Федот?
Кирилл посмотрел вверх, на её желтое, выпуклое тело.
— Но если ты возьмёшь её, то ночью будет темно. Разбойникам будет легко красть, а заблудившийся путник отобьет свои ноги о камни.
Кирилл старался говорить тихо, спокойно, даже нежно. Он боролся с тревогой, которая никак не унималась. Его что-то пугало, и ещё не известно, кого он сейчас успокаивал – Федота или всё-таки себя.
— Нет, нет, монах, Бог с тобой, пусть светит для всех, но пусть это будет моя луна. Чтобы – моя.
— Зачем?
— Мне будет приятно, мне будет светлей.
Федот потрогал горбинку на большом, морщинистом носу, словно проверяя, на месте ли она, и вдруг снова вскинул голову к небу, широко раскрыл огромные, как блюдца, глаза и застыл также, как тогда, увиденный поднимающимся на гору Кириллом.
Умолкла, застыла Вьюнова гора, только где-то в лесу, за рекой, тяжко ухнул филин, и ветер так и этак перебирал Федотовы поседевшие волосы, а бледный лунный свет усердно старался затушевать пугающую неподвижность его лица, чуть смягченную призрачной, нездешней улыбкой. И Кириллу, сидящему в двух шагах от него, казалось, что вот он потянется сейчас к Федоту, чтобы потормошить вздернутое плечо, ан нету Федота, рука повисла в протяжной и глухой пустоте. Монах потер влажные ладони о колени, мучительно соображая.
— Эй, Федот, слышишь?
— А? — Федот вздрогнул, ожил.
— Тогда пойди и выкупи её, луну. Дай денег Агрипе, Анне, Илье, дай Марфе, она одна, а у нее четверо детей, вот и будет твоя луна.
— Я беден, монах, а Марфе я и без того помогаю чем могу.
— Кирилл замялся и спросил тихо: «Просто так?».
Федот закинул большую седую голову назад и стал хрипло смеяться. Он смеялся долго.
Кирилл смотрел, как трясется его колючий подбородок, и вдруг схватил щенка, стал засовывать, заталкивать его в руки Федоту, помогая Федотовым рукам получше ухватить, и щенок сам уже потянулся, забарахтался лапами, почувствовав теплое.
— Вот, возьми, возьми, Федот! Вот, смотри какой он, смотри же какой он, — Кирилл снова отобрал, подкинул собачонку вверх, как мать своё дитя. - Накорми его, Федот, и согрей, и ты увидишь, как светло станет в твоём доме. Луна холодная, Федот, а он теплый, он тёплый, Федот, возьми, потрогай!
Он говорил что-то еще, кричал и уже не видел, что Федот не смеется, а отодвинулся от него и смотрит внимательно и долго своими глазищами.
Кирилл медленно опустил собаку на землю, и сам весь сжался, поник, сделавшись ниже, придавленный глубоким темным взглядом.
Федот взял свой мешок, встал с камня, пошел было, но тут повернулся, улыбнулся медленно, деревянно, и вдруг сильно и неловко сгреб щенка в свои длинные руки, зарылся лицом в его колючую, пахнущую шерсть, взял собаку на руки и побрел вниз с горы...
Зашумели вслед клевер и подорожник, вот уже и не видно Федота, скрытого сутулой горой, уснувшей, теперь уже до утра, слившейся своей притихшей, потемневшей листвой с темно-зеленым одноглазым небом.
Только задумчивый монах долго еще без сна сидел на тёплом после Федотова тела камне. Тихо покачиваясь, он слушал плеск воды и смотрел с горы, как внизу большая печальная фигура, стоя по колено в реке, черпает воду деревянным большим ковшом, пытаясь поймать там луну.
Если зашло - лайк. И подписывайтесь на мой канал!
Картинка отсюда https://ru.freepik.com/premium-photo/person-sitting-on-the-top-of-the-mountain-meditating-with-milky-way-and-moon-background_20966369.htm