Не знаю, почему в моей жизни всегда было много откровений. И мальчики, и девочки рассказывали мне свои тайны, доверяя то, что никому нельзя доверить. Мы говорили об этом, искали оправдания, ответы, и у меня всегда была способность дать человеку любить себя таким, как он есть. Но постепенно эти истории стали переполнять меня. Они выливались в тексты, в сценарии. Это заставило меня начать изучать психику, физиологию и поведение людей более серьезно.
Хотя и не обезопасило от своих столкновений с манипуляторами и абьюзерами. Но, наверное, мне это и помогало проникнуть в самую глубину того, откуда что берется.
Иногда я вспоминаю какие-то куски чужих историй, и мне хочется выписать эту жизнь в виде книги или пьесы. Иногда даже получается. Но я не всегда могу переступить барьер - даже изменив имена и некоторые обстоятельства, ты все равно касаешься чужой жизни, доверенной тебе.
Только что давность лет или разрешение самого героя оправдывает меня в этом.
Из "ненаписанного":
"Он сразу начал играть: изменил голос ( как родители меняют, когда сюсюкают с детьми), сам весь как-то приподнялся. Она, конечно, заметила это, прямо сказала: "Ты зачем таким странным голосом говоришь?" В ответ: "Потому что я тебя люблю!"
Она фыркнула и пожала плечами, а про себе подумала: "Ну... у всех своя придурь." Решила не акцентировать. Но неприятное впечатление осталось, как от фальшивой купюры.
Однако, на полочку с минусами это впечатление улеглось весомым кирпичиком. И это было и хорошо, и плохо одновременно. Хорошо, потому что это потом пригодилось, чтобы опереться, а плохо, потому что это все равно сработало в его пользу. Не то, что она заметила, а то, что она согласилась не акцентировать.
Фальшь-то она заметила, а вот своего согласия вступить в игру, сделать шаг на встречу - не ощутила, увлеченная вопросом - а что дальше?
Стало интересно - сможет ли она через игру пробраться, к самой мякотке, туда, где люди абсолютно открыты друг другу?
"Знал бы прикуп, жил бы в Сочи", но она попала в другое место. И все почему? Потому что спланировала другого, опираясь не на чистоту белого листа, а на:
- свои надежды, неврозы, слабость
- на стандартные нарративы
- на его иллюзию, в которой он позволил ей утонуть.
Возможно, если бы ее желание было банальным, реальным - ну просто бабским желанием выйти замуж за крепкого мужика, нарожать детей, построить дом, то с ней даже этой бы встречи не случилось.
Но их общее поле, которое скрепило их на долгие годы, через боль, войну и гремучую смесь счастья и отчаяния, было - иллюзия.
Мужиков, которые хотели отразить в себе ее женское тело и обычную женскую судьбу - родить и вот это все - было больше, чем достаточно, но ей-то именно этого и не хотелось. Во-первых, было страшно - у самой-то все как-то криво-косо, а тут еще дети.. Вдруг не справишься? Тут она всегда вспоминала свое детское отчаяние, когда оказывалась в пустоте и одиночестве перед большими взрослыми вопросами, когда протягивала руку к матери за спасением, а мать швыряла ее в холодную ледяную прорубь - справляйся сама!
И она справлялась, обнимая крепко пустоту.
И вот нашелся он - он как-то сумел войти в эту пустоту и его голос зазвучал в этой пустоте тепло. Ну пусть, что он такой странный. Зато в пустоте теперь была его рука. По крайней мере так казалось, как выяснилось позже. Но он уже был прощен ею, прощен раз и навсегда, как мать прощает свое дитя, как дитя вечно прощает мать...
А во-вторых, тайно от себя она не хотела жить на земле, на кирпично-красной от окиси железа земле, она хотела жить в голубизне неба, в солнечных потоках света, чтобы не брать на себя грех бытия - неизбежную кровь и грязь вечной войны за существование.
Когда она думала о простом земном бытии, где значимым было ее тело, на которое все смотрели как на приговор: родители со своим надоевшим "Ты же девочка" и "Вот родишь, сама поймешь", и мужчины, плотоядно оценивающие ее сиськи, ее охватывало одновременно и отчаяние и отвращение.
Со временем она поняла, откуда отвращение - это было из раннего детства, когда два соседских сына-старшеклассника однажды затащили ее в сарай обещаниями "только посмотреть". Но "только посмотреть" быстро превратилось в "только потрогать" и даже более.
Тогда она и не поняла бы, что в этом плохого, хотя это все и было неприятно. Но она привыкла, что старшие делают с ее телом, что захотят: доктора суют в него вечные иглы, забирают кровь, впрыскивают лекарства, мать больно чистит ей зубы щеткой, в парикмахерской больно стригут волосы, отец бьет по щекам, если ему не понравится что-то (как она посмотрит или скажет), воспитатели в детсаду, которые держат перед тарелкой с мерзкой манной кашей... Общение со старшими всегда угрожало - болью или последствиями, которые приходилось за ними разгребать.
Понимание пришло позже, когда мать молча посмотрела на дочурку с отвращением и запретила выходить на улицу. Заточение продолжалось три дня, и дочурка догадалась, что матери стало известно о неприятной игре с соседскими братьями. И, поскольку отвращение было адресовано ей, то она и решила, что теперь она навсегда проклята и жизни, в принципе, недостойна.
Разумеется, со временем она поняла, как производят детей, и что мать этим тоже занималась с отцом (ну, очевидно же), и это тоже в ней слилось с тем беспощадным отвратительным взглядом, которым смотрела на нее мать. Но и отвращение ко лживости матери провело между ними непреодолимую пропасть. Отвращение к женской природе. К виноватости в самом факте женскости.
Вопрос "А почему, собственно?" пришел ей гораздо позже, очень позже, уже по окончании школы, уже, когда она сбежала в другой город от этого бесконечного отвращения к самой себе, усвоенным от матери.
Там, на новом месте, она позволяла себе много того, от чего мать пришла бы в ужас. Она бросала нарочно себя в бездны, в которых перешагивала отвращение к себе, пока не нашла себя и без отвращения, но и без любви к себе.
Просто жить на земле ей было настолько лень, что она могла лежать часами на диване в съемной квартире и ничего не хотеть. Только одно ее интересовало - она бесконечно придумывала принцесс и миры, с которых принцессы существовали в облачных пространствах. Там, и только там находилось лекарство, которое давало ей желание жить - искрящийся, сияющий мир ангелов.
И вот эти платья, лица и пространства она рисовала бесконечно. Интерьеры для принцесс. Бешеные потоки манги - Миядзаки и все такое. И вот появился человек, мужчина, которого ее сиськи не интересовали вообще. Ну, то есть у них был секс, но это было как-то так... просто приложение к бесконечным рассказам и разговорам о принцессах и мирах. Да. Миядзаки был разрешен в этом пространстве."
Когда-нибудь, наверное, напишу и эту историю. Но мне кажется важным, важнее, чем писать, освобождать людей от этих цепких воспоминаний, когда они для них мучительны. Я сделала это своей работой - вытаскивать из людей ненужную им боль. И для этого у меня есть магический кинжал - то, как я владею словами.
ПРОДОЛЖЕНИЕ
#абьюз #манипуляция