У Петра Иваныча с плеч груз в один прекрасный день рухнул. Дочь его Мария-Мирабелла справила свое долгожданное восемнадцатилетие. Светлый праздник и ликование души!
- Какая нынче славная датка на календаре, - сказал Петр Иваныч, - дитя-то стало совершенно совершеннолетнее. Отмучился я нынче и хвала всем небесам! И алиментная страда для меня кончена вовеки веков. И отлично я теперь заживу. И ни копейки мимо семейного моего бюджета. Баста! Долой бурлачью лямку! Свободный я гражданин! Какое же синее небо кругом! И солнце светит особенно ласково!
И он подпрыгнул даже в счастливом настроении. И запел песню про любовь к жизни. И выразил в этом пении надежду, что любовь меж ними происходит взаимная. Растут, растут детишки! Есть свет в конце тоннеля!
И маменька Петра Иваныча, Макария Ильинична, тоже порадовалась этой прекрасной дате. И совместно они даже опрокинули по рюмке кагору.
- Пусть ее, - сказала маменька, - пусть теперь жизню свою как-то и устраивает. Замуж выскочит или на парикмахершу пойдет. Ломоть отрезанный, тудыть его. Эх, заживем.
Это маменька про будущее Марии-Мирабеллы так рассуждала. Внучку она не видела с десяток лет. И не шибко об этом переживала.
Петр Иваныч Маню тоже давненько не видывал. И даже на улице вряд ли бы теперь признал. Как бывшая супруга из жизни его исчезла - так и не видел Маню. Звонил, конечно, по первости-то. Поздравлял с Первомаем. А потом как-то общение на нет сошло. Случается такое с родителями и их детьми.
А вечером Мария-Мирабелла по телефону Петру Иванычу звонит вдруг. Нате вам!
- Батя, - Мария-Мирабелла говорит взволнованно, - здравствуйте, батя. Это я, дочь ваша родная. Мне, коли вы не забыли, нынче осьмнадцать стукнуло.
- Помню-помню, Маня, - Петр Иваныч отвечает, - и прими поздравления от всей души. Желаем тебе, чтобы широкая жизненная дорога не стала узкою тропой!
- Это спасибочки, - дочка говорит, - преогромное. Но и дело у меня к вам имеется небольшое в этой связи.
- Дело? - Петр Иваныч тут немного осип. Он дел с Маней никаких более не имел. На календарь-то взгляните!
- Небольшое такое дельце, - Мария-Мирабелла чирикает, - касаемо моей дальнейшей судьбы. Я ведь, батя, в институт мечтаю. Хочу сделаться ученым человеком и вырваться из порочного круга существующих реалий. В столицу сердце мое рвется. Там, люди говорят, самое наилучшее образование. Специальность я избрала давно. И требуется лишь небольшое вспомоществование. Учение платное производится. А мы с мамкой живем скромно. С нашими возможностями мне путь один - пополнить рабочий класс. Дайте денег, дорогой папа. Коли не жалко вам. Я ведь родня.
А Петр Иваныч закашлялся. Макария Ильинична ему стакан воды подает. И тоже очень тревожится. Пассы всякие руками производит: клади трубку, мол. Неча тут лясы точить!
- Это никак не можно, - отвечает он наконец, - ты, Маня, ломоть уже того. Отрезанный. Восемнадцать стукнуло. По закону прав не имеешь мне просьбы такого рода высказывать. Вот ежели бы чего нормального просила - в зоопарк провести или эскимо на палочке купить. Это бы я, быть может, и с радостью. А тут - извиняйте. И рабочий класс пополнить - тоже дело. В периодике пишут, что хромает этот класс. Малолюднеет год от году.
Макария Ильинична за сердце хватается. За рабочий класс тоже распереживалась. Ишь, малолюднеет он!
- К тому же, - Петр Иваныч как-то в руки себя взял и соображать уже начал, - у тебя имеется отчим Митрофанов. Неужто он учебу оплачивать отказывается? Неужто кукиши крутит?! Вот же подлец какой. И как земля только таких Митрофановых носит.
- А отчим Митрофанов, - Мария-Мирабелла отвечает, - пропал с нашей жизненной орбиты сто лет назад. А потому к вопросу моего образования причастности не имеет. Он и в лучшие времена мне на эскимо жадился. Дайте, батя, денег. Очень нуждаемся. Стану ученой столичной дамой - вас без внимания не оставлю. Зуб даю.
- Никак не можно по закону, - Петр Иваныч тянет, - натуральный гра…
Макария Ильинична тут уж не выдержала - телефонную трубку выхватила, о стол ее шандарахнула. “Средь бела дня, - кричит, - натуральный грабеж деется!”. И еще разное. Про девиц в столицах кричит и про мать Марии-Мирабеллы, которая пропащая. И про Митрофанова тоже что-то неприличное.
И двери еще плотно на крючок закрывает. И поленом двери эти подпирает для надежности. Вдруг Маня явится?
- А коли явится, - говорит она, - так и не откроем. Пущай этого Митрофанова ищет или какого еще другого полоумного. А ты, Петька, носу не вешай. Станет Манька ученой дамочкой - мы на нее сами алименты подадим. И какие еще! По закону положено!
И до ночи глубокой они еще рассуждали о каверзности жизни и неблагодарности людской. И о законах еще разных. Еле угомонились.
А Мария-Мирабелла больше не звонила, к счастью.