В нашем сознании образ Родины часто является одушевлённым и связанным с самыми близкими и родными людьми, с матерью, отцом: «Родина-Мать зовет», «Люблю Отчизну я, но странною любовью». Александр Блок в стихотворении «На поле Куликовом» писал: «О, Русь моя! Жена моя! До боли нам ясен долгий путь!»
Есть что-то мистическое в нашей любви к Родине, не подвластное разумному определению. «Но я люблю – за что, не знаю сам…». Часто можно услышать, что нам, конечно, тяжело сегодня, но России ещё тяжелее. Потерпим ради России. О чём и ком идёт речь? Кому или чему тяжелее, чем всем нам? Бескрайним просторам, лесам, полям и рекам? И как же так получается, что все мы, наши отцы и матери, наши жёны и дети, как бы оторваны от понятия России? Мы со всеми нашими бедами – это одно, а Россия – это другое. Какое другое? И кто такие – все мы?
Давайте представим Родину в виде многодетной матери, стоящей во главе большой семьи. Что происходит в этой семье? Одни сыновья и дочери приватизировали всю жилплощадь и распоряжаются большей частью семейного бюджета. Другие – постоянно тянут из семьи, лезут в общую копилку. Третьи – вещи выносят из дома и продают их на стороне. Четвёртые – устраивают в доме дебоши, бьют посуду и ломают мебель. Пятые – решаются даже на братоубийство и грабёж. И только самые младшие сыновья честно работают, пополняют семейный бюджет, но именно им достаётся всех меньше благ, их семьи постоянно бедствуют, их дети чувствуют себя изгоями. А когда они пытаются возмутиться существующей несправедливостью, старшие братья им говорят: «Да как вам не стыдно? Против кого вы возмущаетесь, против собственной матери? Да разве вы не видите, как ей тяжело?» А что сама многодетная мать? Она тоже ведёт себя странно, отдавая явное предпочтение старшеньким и держа младших на положении пасынков.
И всё равно, как-то так получается, что именно младшие сыновья больше других любят свою мать. Они честно трудятся для неё, они не обворовывают её, заботятся о ней. Они не уезжают в другие страны со своими миллионами (которых, впрочем, у них и нет). Они идут сами и посылают своих сыновей для её защиты, сражаются и гибнут за неё. И единственное, о чём они просят, чтобы мать не была слишком жестокой по отношению к детям своим. Они порою уже и сами не знают истоков этой любви и слушают не свой ум, а своё сердце. И что же они находят в его глубинах?
Есть у Аполлона Майкова стихотворение «Емшан»: «Степной травы пучок сухой, он и сухой благоухает!» Речь в стихотворении идёт о двух братьях, половецких ханах, Отроке и Сырчане. Разбитые войском русского князя Владимира Мономаха, они укрылись – один в донских мелях, другой – в кавказских горах. И вот умирает Владимир Мономах, «и на Руси – туга и горе». И посылает Сырчан гонцов к брату на Кавказ, где тот стал могучим правителем, и зовёт его домой, в половецкие степи. И даёт он гонцам пучок степного емшана, чтобы отдали они его брату, как напоминание о родной земле. И действительно, ничто не тронуло сердце Отрока: ни рассказ о смерти главного врага, ни песни «о былях половецких». Но когда протянули Отроку пучок степной травы, он схватился за грудь и заплакал. И бросил он всё в чужой земле, и поехал с гонцами на родину. «И вдаль глядит, травы степной пучок из рук не выпуская».
Когда я впервые в юности услышал это стихотворение, я долго думал: о какой степной траве идёт речь, чтобы она могла так разбередить сердце степняка? А потом узнал: о полыни. Ну, конечно, как же я сразу не догадался? Ведь и сам я помню запах и горечь полыни с тех ранних лет, когда и себя-то самого не помню. А ещё я помню горьковатый дымок топящейся бани. А ещё – крупные алмазные капли дождя на листах лопуха. И чую нутром, что если бы мне в любом прекрасном далеке дали в руки пучок полыни, да пахнули горьковатым дымком отечества, да протянули огромный лист лопуха с алмазными каплями дождя – и моё сердце бы перевернулось.
Да, есть знаки памяти, которые сильнее нас, которые проникают в душу и пробуждают в ней самые сильные чувства. А потом приходят и «картинки в твоём букваре», и песни матери, и берёзка в поле, и уральский плёс, и луговые травы, шумные, как шторм, и просёлочные дороги, и «весенняя запевка скворца». А потом приходит и историческая память, и «старины заветные преданья», и «слава, купленная кровью», и великие просторы, которые не объять глазом, и сопричастность с общей народной судьбой. Всё то, «что в любых испытаниях у нас никому не отнять».
Не отнять, хотя многое уже отняли. И замутили чистую душу народную чужеродной бесью. Но остаются в ней запах и горечь полыни, и даже время бессильно их выветрить. Что поделать, если в чувствах наших много полынной горечи. Они и сильны потому, что горечь действует крепче и помнится дольше, чем «жизни сладкие мгновенья».
