Селимие стало страшно, и она долго не решалась постучать в дверь игуменьи.
В то же время чарующая мелодия завораживала и уносила из окружавшей действительности в какой-то нереальный сказочный мир, наполняя душу щемящей грустью.
Наконец, девушка осмелилась, взялась за ручку и резко рванула дверь на себя.
Тотчас перед ней в свете свечи возник знакомый силуэт. Это была матушка Филарета, стоящая посреди комнаты и играющая на скрипке.
Матушкой назвать её было трудно. Скорее, это была молодая ещё женщина средних лет, красивая, с прекрасными каштановыми волосами, струящимися по плечам и высокой груди.
Филарета вздрогнула от неожиданного вторжения и опустила смычок.
- Что ж ты окаменела? Заходи, коль пришла, - благосклонно сказала она.
Селимие сглотнула, часто заморгала, словно желая убедиться в реальности происходящего, и решительно шагнула внутрь комнаты игуменьи.
- Удивилась? Давно я не брала в руки её, мою любимую, - улыбнулась Филарета, поглаживая музыкальный инструмент. - Я уж не буду надевать параман (монашеский головной убор) и мантию. Садись, и я присяду. Эту скрипку подарил мне мой отец. У меня ещё одна есть, папина, личная. Но её я достаю только по праздникам. А эту когда-то мой горячо любимый отец подарил мне и сказал:
“ Моя любимая Эсманур, ты обязательно будешь играть как я, лучше меня, я научу тебя. Эта скрипка будет идти с тобой по жизни, она будет твоим самым лучшим другом, в ней частичка моей души, которая всегда будет видеть и слышать тебя, защитит от всех душевных бурь и принесёт тебе счастье и успокоение. Это мой подарок тебе, моя любимая Эсманур. Береги его”.
Я поклялась сберечь, и вот она со мной, и в горе, и в радости. И она не раз спасала меня и приносит мне успокоение!
- Эсману-у-р?! Так Вы…- Селимие не смогла продолжить, поперхнувшись от неожиданности.
- Да, я дочь великого визиря османской империи Ибрагима-паши. САмого великого визиря, - гордо и грустно ответила игуменья.
- О, Аллах! – только и вымолвила Селимие.
- А хочешь, я поведаю тебе мою историю? – вдруг неожиданно предложила Матушка, - кроме сестрицы Татианы её никто не знает. Тебе вот захотелось рассказать.
- Конечно, Матушка, я бы не посмела просить Вас об этом, хотя мне очень-очень хочется узнать, - согласно кивнула головой Селимие. – От всего сердца благодарю Вас, что решили довериться мне. Обещаю, что Ваш рассказ останется между нами, я никогда и никому не поведаю о нём без Вашего на то позволения, - горячо промолвила девушка.
- Я знаю, милая, знаю, - ласково сказала игуменья и погладила девушку по голове.
- Не могу поверить, что Вы дочь великого Ибрагима-паши. Султан Селим рассказывал мне о нём много хорошего, - взволнованно сказала девушка, не отводя глаз от Филареты-Эсманур.
- Селим был добрый и умный султан. Упокой, Господи, его душу! Он никого не казнил за время своего правления, ведомо ли тебе об этом? – спросила Матушка. – Если бы подольше прожил, много бы для своей страны добра сделал, - с сожалением сказала Филарета.
- Да, он был добрым. Только вот закон тот страшный отменить не смог, - с печалью в голосе сказала Селимие.
- Не всё султану подвластно, не вини его. Помню, отец мой матушке говорил, что внешние враги это полбеды, они все на виду. А вот тех, что рядом стоят да покорно головы опускают, их бояться надо, - твёрдо ответила Филарета. – Так будешь мою историю слушать или нет? – шутливо-грозным тоном спросила она.
- Простите, Матушка. Пожалуйста, начинайте свой рассказ, - с мольбой в голосе произнесла Селимие.
- Больше жизни любили мы с матушкой нашего отца, а он нас. Мы были для него живительным родником, питавшим его силы, свежим ветерком в смрадном султанском дворце. Падишах у него свободу отнял, рабом сделал и дружить с собою велел.
Тебе, думаю, известно, что такое у вольного человека свободу отнять, да у родимой матушки забрать. Но отец мой принял свою судьбу смиренно, хотя и страдал безмерно. Высокой чести был человек, все свои знания и силы поработившей его стране отдавал, да что там – с жизнью сколько раз, защищая султана, прощался. А награда за то – удавка шёлковая, - раскраснелась и занервничала Филарета.
Селимие осторожно взяла её за руку:
- Матушка, не надо, успокойтесь, - с состраданием промолвила она.
- Прости, девочка. Когда Сулейман убил моего отца, меня спешно вывез из Стамбула его друг Матракчи Насух-Эфенди, падишах ведь приказал уничтожить всё, связанное с именем Ибрагима-паши. Матушку тогда с сосланной в Манису Хатидже-султан отправили, чтобы прислуживать ей. Там она и пробыла, пока султанша руки на себя не наложила от тоски. А я оказалась у моих дедушки и дяди по отцу, которые проживали в одном далёком Эрзурумском эялете.
Мне повезло. У дяди Нико была вторая молоденькая жена, которая никак не могла родить ребёночка. Вот вся её нерастраченная материнская любовь мне и досталась.
Года два так мы прожили, и меня на моё счастье разыскала моя матушка. Мы зажили все вместе дружно.
Однако на матушку так подействовала смерть любимого человека, да долгие поиски меня, что состояние её душевного здоровья пошатнулось. Она была одержима местью султану.
Днями могла сидеть у себя в комнате и планы строить по убийству падишаха. Порывалась людей нанять, которые бы исполнили её задумку, благо, средств нам отец много оставил. Всё тот же Насух-Эфенди сохранил их для нас, да прибудет его душа в раю! Золотой был человек, и сына такого же вырастил!
При этих словах лицо Селимие густо залилось краской.
- А ты чего так смутилась? Ты Махмуда знала? Впрочем, что ж я спрашиваю, он же во дворце Топкапы бывает, - сказала Филарета, догадавшись, что девушка покраснела неспроста, но ещё больше смущать её не стала.
А Селимие хотела поправить Матушку, сказав, что “Махмуд бывал”, но застеснялась и не сказала. Обрати она на это внимание Филареты, та бы ей ответила, что паша вернулся и продолжает бывать в Топкапы. Матушка многое знала, и это тоже.
Но обе промолчали, и встреча Селимие и Махмуда отодвинулась ещё на некоторое время. Видать, всему своё время.
-Так вот, - продолжила Филарета, - вся семья пыталась отговорить маму от задуманного, но безуспешно, пока не произошёл один грозный случай.
Меня укусила редкая змея. Несколько дней я находилась между жизнью и смертью. Дядина жена ночи и дни сидела возле меня, выхаживала. Она была дочерью лекаря и врачебное дело знала. Да это Татианушка, в миру её, конечно, по-другому звали.
Вот тогда матушка, если можно так сказать, пошла на сделку с Всевышним: обещала отказаться от мести и пойти поклониться Божией Матери в монастырь Панагии Сумелы, если он оставит в живых её дочь.
Я выздоровела, и матушка сдержала клятву, о мести больше не помышляла. А вот вторую половину обета она исполнить не смогла, потому что здоровья и сил у неё не было добраться до Трабзона, и до монастыря Панагии.
И тогда я пообещала любимой матушке, что когда-нибудь исполню её обет вместо неё. Она очень была рада моим словам. Добрая была моя матушка, слава Господу, моё счастье увидала и внука на руках держала. А потом тихонько ушла...
Я не буду вдаваться в подробности, скажу только, что замуж вышла очень рано, по любви великой, за младшего брата Татианушки, дядиной жены.
В шестнадцать лет родила сыночка, а в двадцать шесть уже стала вдовой.
Сынок подрос и попросился на обучение в Эндерун, и Насух-Эфенди устроил его на самое престижное отделение этого заведения, деньги у меня были.
Вот тогда и отправилась я исполнять обещание, данное матушке ещё при её жизни, поклониться Святой Богоматери в монастырь Панагии Сумелы.
Молитвы и божья благодать так меня увлекли, что осталась я здесь, постриг приняла, трудом, молитвами и благочестием достигла нынешнего сана.
Сынок мой выучился и пожелал уехать на родину великого деда, в Паргу. Теперь там высокий пост занимает. Женился на хорошей девушке, гречанке, внуков мне родили. Встречаемся иногда.
В монастырь со мной ушла и дядина жена, потому что дядя умер, а я для неё родной любимый человек. Я тоже Татианушку люблю, - сказала Филарета, и глаза её засветились добром. – Вот ещё что тебе скажу. Я свою обиду давно из ума и сердца прогнала.
Душа моя успокоилась, саднит маленько, когда вспомню отца с матушкой. А султан Сулейман захлебнулся в крови своих детей и внуков. Не это ли наказание послал ему его Аллах? Пусть покоится с миром душа его. Да простит меня Господь!
Так и ты, милая, успокойся и прости.
Господь Всемогущий сам разберётся, как с грешниками поступить. А праведников Он любит!
Филарета перекрестила Селимие и заботливо спросила:
- Как тебе сейчас? Лучше? Перестало ли сердечко твоё болеть? Надо, чтобы перестало. Чадушко твоё драгоценное всё чувствует, ты страдаешь, и оно страдает. Радуй его больше, а то родится на весь мир обиженный, а надо наоборот, чтоб жизнь любил, в том его сила будет. Понятны ли тебе слова мои, милая?
- Понятны, Матушка. Раньше не поняла бы, а с Вашей помощью да с божьей прозрела, - ответила Селимие.
- Ну вот и хорошо. А теперь спать ступай, глаза, вон, насилу открываются, - сказала Филарета и встала.
Поднялась и Селимие, тепло попрощалась с игуменьей и пошла в свою келью.
Лёжа в кровати, она снова и снова прокручивала в голове рассказ Филареты и думала, что даже тяжёлые перипетии судьбы можно преодолеть, не утратив присутствия духа, если иметь твёрдую веру.
Ласковой тёплой волной её стало уносить всё дальше и дальше от реальности. Вскоре она смежила ресницы и заснула с улыбкой на губах.
Спустя пару дней игуменья проходила мимо кельи Селимие и решила заглянуть к девушке. Та стояла у окошка и грустно смотрела сквозь решётку на небо.
- Дева моя, что случилось. Что за печаль тебя одолела? – тревожно спросила Филарета.
- Матушка, так хочется побывать в лесу, подышать его благословенным воздухом, послушать пение птиц и стрекотание цикад. Простите, если я докучаю Вам своими капризами. Если нельзя, так я впредь молчать буду, - виновато улыбнулась она.
- Ну что ты, милая, какие же это капризы? Это вполне естественное желание человека находиться рядом с природой, наслаждаться ею и силушки у неё черпать. Что ж раньше не спросила? Наши девушки, когда хотят, все гулять выходят.
Пойти-то ты можешь, только вот я опасаюсь, преодолеешь ли высокую лестницу? Вон, дитё-то как выросло, - добродушно улыбнулась Филарета, показывая на сильно округлившийся живот Селимие. – А знаешь что, пошлю-ка я с тобой Агнийку. Она сильная, поможет, если что, - сообразила Матушка и вышла за дверь.
- Ой, Матушка Филарета, это правда? И погулять смогу, сколько хочу? – крикнула ей вдогонку Селимие.
- Конечно, сможешь, - отозвалась Филарета, вышагивая и стуча своим знатным посохом по полу.
- Спасибо-о-о! – неслось Матушке вслед.
Спустя малое время к Селимие пришла сестра Агния и, приветливо улыбнувшись, подставила ей локоть.
- Хватайся за меня, сейчас гулять тебя поведу. Смешная ты стала, как колобок, такая же румяная и круглая, что наша сестра Евлампия на кухне печёт - прыснула Агния. – Ты только не обижайся, это я так, по-доброму, - спохватилась она.
- Да я не обижаюсь, и сама вижу, что неуклюжая сделалась, - подтвердила с улыбкой Селимие.
Они прошли по коридору и стали спускаться по крутым ступеням вниз. Селимие крепко держала Агнию под руку, а та осторожно спускалась по ступенькам первая, ведя за собой подругу. Селимие одной рукой поддерживала свой довольно объёмный живот.
Ступеньки закончились, девушки прошли под аркой и очутились рядом с могучей разлапистой елью. Дальше перед ними виднелась тропа, на которой выступали корни больших деревьев.
Оказавшись внизу впервые с тех пор, как поселилась в монастыре, Селимие едва не расплакалась от нахлынувших чувств. Большими от восторга глазами она стала озираться вокруг, восклицая:
- Ах, свежий воздух! И деревья! И небо! Солнце! Благодатное солнце! И вода! Вон там есть ручей. Агния, давай, сходим туда.
Агния стояла и смотрела на неё, уперев руки в бока.
- Ты, будто блаженная, - сделала она вывод. – Ну ладно, пошли к ручью. Слышишь, сними обувь, пусть ноги землю почувствуют. От земли сила, - улыбнулась она, снимая свои туфли.
Селимие послушно разулась и пошла босиком по пушистому мху.
Вдохнув полной грудью напоённый лесными ароматами воздух и прислушиваясь к шороху листвы, девушки вышли на залитую солнцем поляну.
Десятки диких пчёл, как золотые искорки, мелькали среди этого зелёного великолепия. Их жужжание вместе с чудесными цветочными ароматами дурманило и успокаивало.
Они нашли ручей, утолили жажду чистой холодной водой, умылись, порезвились, обрызгав друг друга, и присели под необъятным дубом на упругий курчавый мох.
- Вон, смотри, там дорожка есть. Если пойти по ней, дальше – воля, - вдруг мечтательно сказала Агния.
Селимие посмотрела на неё с удивлением и спросила:
- Агния, насколько мне известно, тебя здесь силой никто не держит. Если ты так хочешь свободы, почему же не уходишь? Или тебе некуда идти? Ты ничего о себе не рассказываешь…
- Я уйду. Только не сейчас, - быстро ответила девушка и постаралась замять разговор. – Селимие, нам пора, идём. Смотри, вечереет, ветерок прохладный подул. Держись, - подала она руку подруге, и они потихоньку пошли к арке.
Селимие вдруг охнула и остановилась, закрыв руками глаза. Взглянув на неё, Агния вихрем метнулась назад к лесу, набрала в руки мха, намочила его в холодном ручье и принесла Селимие.
- Опусти руки в мох, и к шее приложи холод, - велела она.
Сделав так, как сказала инокиня, Селимие спустя минуту открыла глаза и улыбнулась.
- Голова закружилась, - объяснила она, - сейчас уже лучше. Спасибо тебе!
И они пошли дальше.