Молодой, энергичный купец, из маленькой деревни Каменка, что на реке Жабня, правом притоке Волги, приехал в Калязин закупить кружев. Дело было ему передано через отца, и считалось прибыльным. Калязинские мещанки занимались кружевами ещё со времён приезда в эти места супруги царя Алексея Михайловича Марии Ильиничны Милославской, и достигли большого успеха даже в Москве. Пройдя по торговой площади Семён Борисович Абрамов, спросил цену у нескольких торговых сидельцев. Кружева были на любой вкус, шитые золотой нитью, с пером и мехом. Целью же Семёна было не просто купить в торговых рядах, то что есть, а получить привилегии в торговле, разместив заказ на постоянное изготовление нужного количества товара. Абрамов, потомственный торговец, хотел уговорить дать ему преференции ввиду предварительной оплаты части товара, с последующим выкупом всего производства. В торговых рядах ему указали на дом Пороховых, как наиболее большой в Калязине, расположенный на первой Подмонастырской части города. Найти дом не составило труда. Калязин город не богатый, и любой крепкий дом показывает – там работают плетельщицы. Постучав в дверь деревянным кнутовищем, Семён пошаркал сапогами по дощатому помосту, служившему крыльцом. Дверь открыл высокий, бородатый мужик, в рубахе с косым воротом, поверх которой был накинут кафтан из синего сукна. «Семён Борисович Абрамов, купец, хотел бы обговорить дело о закупке кружев…» рекомендовался Абрамов. «Прошу» сухо ответил мужик. Переступив порог Семён сразу услышал мерный, мелодичный звук коклюшек. Помещение, обычно в купеческих домах именуемое столовой, было всё завалено готовыми к продаже кружевами. Были среди них и новые мерные. Сразу было видно, производство поставлено на широкую ногу. От кружев сильно пахло крахмалом. «Пройдемте в кабинет…» пригласил очевидно хозяин. Проходя по коридору Абрамов невольно заглянул в открытую дверь зала. Примерно десять мещанок, склонив голову перебирали коклюшки, выплетая тонкие, замысловатые узоры. Они так были заняты своим делом, что совершенно не заметили подглядывавшего за ними мужчину.
«Прошу, располагайтесь, я распоряжусь на счет чаю, устали небось с дороги?» «Благодарю, не откажусь…» ответил Семён. Кабинет был обставлен фабричной мебелью. Сразу за дверью – стол для письма. Ближе к окошку еще стол, на четырёх гнутых ножках, с приставленными двумя стульями. К противоположной от окна стене был поставлен шкаф со стеклянными дверцами, в котором хранились бумаги, и несколько образцов кружев. Абрамов прошелся по кабинету, выглянул в окно. В кабинет вошла девушка, несущая поднос с двумя стаканами в подстаканниках, блюдцами из белой глины, тарелочкой с печёным и кусочками сахара. Девушка была одета в модный ситцевый капот, и конечно, весь её наряд был украшен кружевами! Она очень старалась не расплескать чай, для неё разносить чай на подносе было делом новым, понятно, что дома, в семье все собирались у самовара по-старинному, а тут носи по кабинетам. Поставив поднос на столик, девушка мельком взглянула на Абрамова. «Ишь какой, гладкий, безбородый, только усики! Приятный такой!» подумала она и мышкой скользнула в дверь. «Какая грация!» отметил Семён, но вошедший хозяин не дал развиться этой мысли. «Прошу, угощайтесь!» предложил хозяин. «Позвольте узнать, с кем имею дело?» поинтересовался Абрамов. «Ах, я не представился, Порохов Иван Ильич, хозяин этого предприятия!» «Очень приятно! Иван Ильич, я хочу сделать вам предложение. Я готов уплатить вперёд некоторый капитал, а вы мне сделаете встречное предложение, уступив в цене на будущую поставку товара. Я готов купить у вас много товара. У меня торговля в Москве, в рядах, два приказчика хлопочут!» «Очень приятно иметь дело с хорошим продавцом! А как насчёт деликатного товара? Мои плетельщицы выводят такое тонкое кружево, что столичные швеи пришивают это кружево к исподнему, очень модно нынче в Москве, но в наших краях такое исподнее не носят. Взялись бы вы продать отрез?» «Меня деликатный товар не смущает, я готов помочь!» «Тогда, и я готов принять ваше предложение! Не желаете ли наливкой, так сказать, закончить наше чаепитие?» «Благодарю покорно, но откажусь.» «Уважаю ваше отношение… Тогда идёмте, я покажу само предприятие, как девушки плетут, это знаете дорогого стоит! Так, в куче, кружева – не товар, а посмотришь, как молодые пальчики играют с коклюшками, как на твоих глазах ниточки, переплетаясь, образуют узоры, ну точно мороз инеем стёкла красит, и приходишь в полный восторг!» «С превеликим удовольствием! Однако сперва дело, вот вам десять рублей серебром, и попрошу расписочку!» Иван Ильич прошел к столу и быстро, с пониманием, написал документ. «К взаимному удовольствию!» проговорил он и протянул лист бумаги. Иван Ильич и Абрамов, возвращались из кабинета тем же коридором. «Вот здесь мы и плетём.» указывая на уже знакомую дверь произнёс Порохов. Семён, уже открыто, по приглашению хозяина, вошел в зал. В зале трудилось не более двенадцати плетельщиц. Все склонили головы к валкам и перебирали коклюшки. У некоторых было множество коклюшек с намотанными разными нитями, а у других, у которых узор был попроще, по пять – шесть. «Очень занимательно, спасибо Иван Ильич, теперь я покажу своим людям, как надо разъяснять такую тонкую работу!» сказал Абрамов, и хотел уже выйти, но между коридором и залом столкнулся, чуть ли не лбом, с той самой красавицей, приносившей угощение. «Прошу простить мою рассеяность!» вежливо извинился Семён. Девушка отошла на шаг назад и сделала реверанс. «Моя дочь, Полина!» представил барышню Иван Ильич. «Очень рад знакомству!» по этикету ответил Абрамов, протянул руку. Полина положила свою ладошку в его. Семён поднёс её пальцы к губам, но не поцеловал, а подержав немного отпустил. «Окончила гимназию, знает по-французски…» хвастался дочерью Порохов. «Какая замечательная у вас дочь! А есть ещё дети, разрешите поинтересоваться?» «Нет Семён Борисович, я вдовец, и это моя единственная радость!» «Здоровья вам, и вам Полина Ивановна! Надеюсь ещё свидимся, у нас с вашим батюшкой теперь дела! А теперь прощайте!» и с поклоном надев картуз Абрамов ушёл.
«Смотри, Полина, какой ловкий молодой человек!» «И приятный!» «Да… Я, тятенька, раньше не бывала знакома с молодыми людьми, и маменьки с нами нет, наставлять меня некому…» «А училась в гимназии чему?» «Наукам, но вот, как быть, если понравился мне молодой человек?» «Понравился?» «Ну да… Вот вы, тятенька с маменькой не впервой же увиделись, когда под венец пошли?» «Нет, я твою матушку из мещанок взял, работницей она была. Отец мой сватов снарядил, сговорились… Да не намекаешь ли ты и мне сватов искать, для тебя?» «А почему нет? Годы девичьи быстро пролетят, потом сами локти будете кусать!» «Ох ты, смотри как отца в оборот берёт! Ты же обещала дело моё продолжить?» «Вот с купцом то всё обдумайте, так и дело пойдет. Вы постареете, а я плести буду, а он продавать! Разве не выгода?» «Вырастил! А! Как разложила, гладко, как мерное сплела, без скола, без узла! А если ты ему не по вкусу!» «Так спросите! Нанесите визит, вы же теперь в одной упряжке?» «Ты мне ещё указы давай! Вот время пришло, не иначе конец света скоро! Девки отцам указывают… Вот не любил бы тебя, угостил бы, да не пряниками, а сама знаешь, как других девок учат!» Полина подошла к батюшке, обняла за худые плечи, и прижалась щекой к его груди. «Не виновата я перед вами, ни в чём не виновата, пусть будет воля ваша! А вот посмотрим на ваши слёзы, когда дитя ваше в девках останется!» «Да ну тебя! Лиса!» не выпуская из объятий дочь произнёс Иван Ильич.
Семён Борисович Абрамов ехал в своей коляске домой, путь его проходил вдоль московского тракта, виднелись замечательные пейзажи немного набухшей после весенних паводков Волги. Это было самое подходящее время для поездки. Ранней весной Волга поднималась иногда затапливая набережную, и торговую площадь. В такое время в Калязине делать нечего. Теперь до Каменки рукой подать. «Какую замечательную барышню я встретил. Тонкая, образованная, и наследница! Да это неважно, важно, что хороша собой, скромна, чиста! Одни достоинства! А вот Семён Борисович, не изволите ли порассуждать, пока лошадка домой придёт? Не пора ли вам подумать о женитьбе? Да-с, вы человек серьёзный, поэтому и серьёзно рассуждайте… Тридцать шесть лет… А сколько надо для семейного счастья лет? Да, пожалуй, что уже и поздно… Уже после тридцати надо было думать… Так-с, а что было не так? Капитала не было в достатке… А теперь? А теперь… Теперь вроде бы в достатке, вот и вперёд готов платить. Так может жениться?» рассуждал Семён. Безусловно талантливый коммерсант Абрамов сам вышел из мещан. Его талант заключался в том, что он умел, почти всегда, получать прибыль. Сам участвуя в ярмарках, Семён Борисович быстро смекнул, что если ленивому, нетерпеливому, мучаемому виной жаждой мужику предложить горсть серебра, он отдаст своё добро за гроши, стремясь провести остаток торговых дней в трактире. Следующий этап – внешний вид. Семён Борисович, переходя из третьей во вторую гильдию, и бывая уже в Москве, заметил, что тамошние купцы намного образование, хотя быт их всё ещё устроен по старинке. А дамы так те и вовсе очаровываются всем заграничным, стремятся получить образование, и смотрят на своих бородатых батюшек как на непонятно что такое!
«У Пороховых не так… Дочку выучил в гимназии, сам видимо в почетные граждане стремится! Это очень приятно! Не лишён честолюбия… Но и это не важно, хотя и выгодно! Очень мне понравилась Полина Ивановна! Надо бы навестить их снова! Тпррруу, тпррруу, стой!» осадил лошадь перед своим домом Семён. Недавно перестроенный дом стал двухэтажным. Теперь фасад был украшен крыльцом с двумя ступенями, и колоннами, на которых покоился навес. От проезда дом не был отгорожен, а забор, скрывавший хозяйственные постройки находился за домом. За забором было несколько сараев для запасов и конюшня. Высокая, двустворчатая дверь распахнулась и на крыльце показался лакей. Это также было новшеством, привезённым из Москвы. Семён Борисович приобрёл в дом лакея, горничную – кухарку, и оставил кучера. В целом, учитывая отсутствие бороды, было заметно стремления выглядеть по моде, в духе времени. «С приездом Семён Борисович, какие будут распоряжения?» «Скажи Тихону, пусть лошадей примет, распрягает, Ульяна обед пускай подаёт.» «Слушаюсь.» Приняв у Абрамова кнут и картуз лакей ушёл распоряжаться, а Семён поднялся к себе. Устроившись в мягком кресле взял с маленького круглого столика, стоявшего рядом, несколько конвертов. Надо было читать, но не хотелось. Ах, как не хотелось заниматься делами!
В течении всего лета Абрамов посещал Пороховых. Сам Порохов дважды удостоил Семёна Борисовича своим присутствием. Во время этих встреч они беседовали и о делах, и о будущей свадьбе. Встречая, как бы случайно, Полину Ивановну, Семён всячески показывал ей свою радость и удовольствие. Полина отвечала взаимностью. Наряды, которые она демонстрировала Абрамову стоили больших денег, и Иван Ильич, за чашкой чая тяжело вздыхал, мол ну что это за порядки такие, и как дорого обходится содержать молодую сударыню. Было заметно, что Порохов готов снять с себя эту обузу. Свадьбу наметили на осень, на вторую половину сентября. Венчались молодые в Богоявленском соборе. Свадьбу сыграли в доме Абрамова. Гостей было немного, Порохов и Абрамов пригласили в основном людей полезных для дела и с хорошей репутацией. Работницам Порохова выставили угощение, а прислуга Абрамова довольствовалась столом, накрытым в лакейской. Дальнейшая жизнь новой семьи была безоблачна и счастлива. Дела, теперь уже семейные, шли в гору. У Полины был хороший вкус, в доме появилась рука хозяйки. Количество слуг расширилось. Наняли отдельно кухарку, так как Ульяна теперь всецело принадлежала Полине Ивановне. Степану пришлось взять камердинера, так как его гардероб расширился. Полина требовала, чтобы при выезде в свет, если можно так говорить о Калязине, Степан был всегда одет в самое новое. На Рождество Абрамов повез молодую жену в Москву. Полина Ивановна была в восторге от каменных торговых рядов, набережной, Кремля, соборов, колокольного звона. Она радовалась всему как ребёнок. Они посетили Третьяковскую галерею. Вот там, впервые, Полина увидела картины, портреты, написанные маслом. Это зрелище поразило её до глубины души, ибо в Калязине, кроме икон, никакого искусства не было. «Вот бы мне такой портрет на стену! В облике благородной дворянки! Что бы в соболе, с бусами! И, что бы с собакой, такой вот в яблоках!» эта мысль запала глубоко в сердце молодой барышни. «А скажите, Семён Борисович, дорого ли вам будет заказать для меня такой портрет, в золотой раме? Годы мои бегут… А потом, мы сядем и будем вспоминать, какая я была красавица!» обратилась она к мужу. «Сам то портрет, может и не дорого, да вот ездить в Москву часто не выйдет…» «А зачем в Москву?» «Хорошие художники только в Москве, да ещё в Санкт Петербурге, а туда нам не добраться!» «Жаль, а так охота такой портрет! А вы не будите против моего желания, если случится нам повстречать художника в Калязине?» «Нет, душенька, мне будет приятно угодить вам!» «Какой вы милый, славный, хороший. Я так рада, что мы вместе!» Абрамов поцеловал её ручку в атласной перчатке.
Полина Ивановна любила своего отца. А Семён Борисович не препятствовал, что дочка навещает старика. Когда выпал хороший снег, и Волга стала подо льдом, Тихон впряг кобылу в сани, сам забрался на облучок и повёз молодую хозяйку к батюшке. Весело было ехать! Закутавшись в два платка, спрятав ручки в варежки, одетые поверх перчаток, накрыв ножки тулупом, Полина не чувствовала мороза, только полные щёчки румянились от легкого ветерка. Вот и Подмонастырская сторона. «Останови Тихон!» «Как прикажите, сударыня!» и лошадка покорно замерла. «Поезжай к дому, можешь зайти в людскую, погреться, Иван Ильич будут спрашивать – скажи пройтись хочу, красоту зимней Волги поглядеть, по набережной и домой. Поезжай!» «Слушаюсь» ответил Тихон и легонько тронул вожжами круп лошади. Санки, скрипнув, заскользили по снегу. Внимание Полины привлёк человек одетый во всё черное, сидевший на набережной. Перед ним стоял ящик, и деревянная рамка. К рамке приставлена ткань, натянутая на другую рамку. В руках человек держал маленькую палочку. Подойдя совсем близко Полина встала за спиной человека. Человек, почувствовав присутствие дамы, встал, не выпуская из руки кисти, и вежливо склонил голову. «Простите моё невежество, сударь, вы художник?» «Если вам угодно… Яков Романович Терехов!» представился человек. «Ах, как хорошо!» обрадовалась Полина. «А вы хороший, настоящий художник, или только становитесь таким?» «Не мне судить об этом, но мои картины продавались в Петербурге!» «Нам туда не добраться…» Вспомнила Полина слова мужа, и поэтому решила, что раз картины продаются в Петербурге, значит они даже лучше тех, что в Третьяковской. «Яков Романович! Мне вас сам бог послал! Долго ли вы пробудете в Калязине?» «Возможно до весны, пока лёд не тронется. Я буду писать зимние пейзажи, пока набросками, а если понравится, то возьмусь за полотно!» «Я хотела бы вас представить моему мужу, вы не против?» «Почту за честь знакомство с вашей семьёй!» «Вот, сразу видно, порядочного человека! Давайте завтра, здесь!» «Как вам угодно!» Дальнейший путь Полина проделала почти бегом. Войдя в родительский дом она с порога, не раздеваясь приказала Тихону готовится ехать в Каменку. Отец недоумевал, что случилось? «Ах, батюшка, у меня такая радость! Мне непременно надо домой! Вот Семён Борисович тоже обрадуется! Я художника нашла!» «Где?» поинтересовался Иван Ильич. «На набережной!» «Да мало ли кто там шляется, может бездельник какой!» заметил батюшка. «Ну что вы, он говорит, не рисовать, а писать, у него картины в Петербурге продаются! Дайте я вас поцелую, батюшка, и вы меня простите, что не погостила у вас!» И Полина бросилась на шею старику. Иван Ильич обнял дочку, и слегка погладил по вышитому платку. Полина вырвалась из объятий и с криком «Погоняй Тихон!» выскочила на двор.
«Дорогой мой, Семён Борисович, поедемте завтра со мной, увидите, Яков Романович настоящий, вы уговорите его, и он напишет мой портрет! Это вам станет недорого! Умоляю, сделайте мне приятно!» «Зачем вы так, конечно поедем! Я охотно доставлю вам удовольствие!» отвечал Семён, и как всегда не ошибся. Полина Ивановна была очень нежна с ним в постели. А утром, хорошенько позавтракав чета Абрамовых выехала в Калязин. Погода стояла прекрасная, солнечно, немного морозно. Каблучки звенели по покрытой льдом набережной. На набережную вышли для прогулок несколько горожан, и Полине было очень лестно видеть, как проходящие господа и дамы раскланивались с ними. Она украдкой, снизу-вверх, посматривала на мужа, и улыбка не сходила с её губ. Вот и вчерашний Яков Романович. Яков, заметив приближающуюся пару, встал первым. Он был в перчатках из ткани с обрезанными пальцами, и испачканными краской. Торопливо стянув правую, он предложил руку Семёну. Семён, не снимая своей перчатки, пожал руку художника. «Яков Романович Терехов.» представился художник. «Семён Борисович Абрамов, позвольте представить мою жену, Полина Ивановна!» ответил Семён. «Очень рад, сударыня! Чем могу служить?» «Полина Ивановна мечтает о художественном портрете! Есть ли у вас возможность удовлетворить прихоть моей супруги?» «Простите меня, но я приехал на Волгу писать зимние пейзажи, конечно я мог бы, но это несколько нарушает мои планы…» «Я готов оплатить ваше беспокойство…» «Это очень благородно, с вашей стороны, да я мог бы, я хотел бы уточнить пожелания Полины Ивановны, для понимания, где лучше осуществить её просьбу…» «Я видела, в Третьяковской, такую дворянку, сидит, так важно, а у ног собачка…» «Вы держите собак?» «Нет, я не охотник…» ответил за супругу Семён. «Тогда лучше без собак, они будут мешать.» посоветовал Яков. «Я целиком полагаюсь на ваше мнение, знаете там ещё была такая барыня, вся в белом, плечи открыты, а здесь, кружева, с жемчугом, а тут, так небрежно, плащ, красный подбитый мехом…» «Да, это лучше, во-первых, дни теперь коротки, и холодно, писать вас на дворе я бы не стал, вы устанете и замёрзните. Второе, писать портрет надо в доме, но не жарко натопленном, что бы вы не испытывали нездорового нагрева. Должно быть удобно. Я не могу предложить вам писать у меня, может быть у вас, Семён Борисович?» «Удобно ли вам будет посещать нас? Нам конечно будет приятно расположить вас у себя…» «Я в несколько дней сделаю набросок с натуры, а напишу картину окончательно у себя.» «Так и поступим… Ну-с, хозяйка, приглашайте Якова Романовича!» «Яков Романович, едемте немедленно!» «Простите сударыня, но вынужден отказать вам. Я буду завтра, к обеду, всё приготовлю и приеду…» «К обеду! Прошу вас, сдержите слово, я умру, если вы не будете завтра у нас обедать!» «Благодарю вас, Яков Романович, что согласились принять наше приглашение. Будем ждать, а теперь позвольте откланяться, пойдём, любезная Полина Ивановна, навестим Ивана Ильича!»
С самого утра Полина не давала прислуге покоя. Дом был весь в движении. Готовили комнату для гостя, кухарка занималась угощением. Около трёх в дверь постучали. На пороге стоял художник, весь в снегу, очевидно он ехал в открытых санях. «Прикажи занести багаж» приказал он лакею. Лакей, аккуратно стряхнув с накидки художника снег, попросил его шапку, и перчатки. «Вам отведено наверху, рядом с хозяйской горницей! Извольте пройти. Насчёт багажа не извольте беспокоиться, люди принесут.» «Любезный, а хозяева сами дома?» «Семён Борисович, вышли по делам, Полина Ивановна встретит вас наверху.» Яков поднялся на второй этаж. Совершенно неожиданно из одной из комнат вышла Полина. Она была в белом платье, из тонкой, почти прозрачной ткани. Плечи были обнажены. Без головного убора. Волосы от лба к макушке расчесаны безукоризненно прямым пробором, а на затылке собраны в тугую косу и свернуты в улитку. На Полине не было никаких украшений, кроме кружев с золотой нитью, и жемчугом, окаймлявших декольте. В руках она держала красный зимний плащ, подбитый мехом лисицы. В качестве лент были сплетённые золотые тесёмки, с кистями на концах. Полина с искрой в серо – зелёных глазах посмотрела на художника. Ей очень хотелось знать мнение постороннего, хороша она, или нет. «Здравствуйте, Яков Романович! Вы видите, я ждала вас с нетерпением?» «Да, сударыня, простите, что заставил…» Яков не сводил глаз с будущей натурщицы. Полина протянула руку. Яков, слегка поклонившись, но глядя прямо в глаза Полине, принял ручку без перчатки и коснулся губами. «Что скажете? Хорошо ли я поняла характер будущей картины?» «Несомненно, сударыня, белый цвет всегда является украшением. Хотя, должен заметить, вы ставите не простой, с художественной стороны, вопрос. Белый жемчуг, на белых кружевах, на белых плечах, в белом платье. Это будет непросто. Но ваша идеальная кожа… Если удастся передать её нежный оттенок, да, множество оттенков, игру света на вашем лице. Передать этот спокойный, и одновременно озорной взгляд… Это будет шедевр…» Полина смутилась. «Вам не должно смущаться. Мне предстоит долго, и внимательно разглядывать вас, прошу вас не смущаться, иначе мне не уследить за изменениями в вашем лице. И вот ещё, во все дни, когда я буду делать первые мазки, вы должны выглядеть так же! Это непременно! Согласны?» «Аааа, вот вы где?» Полина и Яков вздрогнули. По лестнице поднимался Семён.
«Как добрались?» произнёс Семён Борисович протягивая руку для пожатия. «Спасибо, хорошо. Что ж не несут мой багаж?» «Несут… Посторонитесь.» проговорил Семён и жестом указал слугам на дверь, где разместиться гость. Камердинер и Тихон пронесли саквояж и большой ящик. «Немного у вас вещей?» спросил Семён. «Я планирую провести у вас всего пару дней и вернуться к своим занятиям. Мне важно найти образ, а дальше я по памяти напишу…» «Если решите задержаться сани и конюх в вашем распоряжении, поедете в Калязин, возьмете всё, что нужно. Хочу только сказать, что многое вы найдёте и у меня. Обращайтесь!» «Благодарю, через четверть часа мы можем начать!» «А как же обед?» «Я думаю надо начать, Полине Ивановне может быть неудобно…» Тут только Семён посмотрел на жену. «Как вы хороши, как хороши! Определённо, идёмте так обедать, я буду любоваться вами! Вы прелесть, голубушка моя! А не могли бы вы, Яков Романович, сделать рисунок прямо во время обеда?» «Если угодно, только распакую ящик, достану маленький кусок холста и пастель.» «Как любопытно, я не слыхала такого рисования, пастель…» проговорила Полина. «Я перенял такой вид искусства у Европейских мастеров. Это очень удобно, так как не нужно использовать смешанную краску. Восковые мелки, цветные палочки, вот и всё.»
Обед прошел превосходно. Особенно хороша была Полина. Глаза её светились внутренним огнём. Она была жива, легко смеялась над шутками Семёна. Яков, быстро насытившись взялся за рисование. Большую часть времени он смотрел на кусок холста, наклеенного на толстый лист бумаги, иногда поднимая голову, и пересекаясь взглядом с Полиной. Когда прислуга стала собирать посуду Семён поднялся, и обойдя стол решил посмотреть рисунок. «Удивительно! Как вам удалось нарисовать нас рядом, ведь мы сидели по разным сторонам?» «Я видел и вас, и Полину Ивановну, а композицию составил в уме!» Подошла Полина. «Ой, какая мы замечательная партия, верно дорогой?» «Совершенно согласен! Удивительно замечательная…! Вы оставите этот рисунок нам, на память?» «Да, только потом, когда соберусь ехать, его надо править, добавить яркости, цвета. Вот увидите, пастель очень красивый вид искусства!». «А теперь вы будете меня писать, красками?» прервала рассказ Терехова Полина. «Я буду готов через полчаса. Вы также будьте готовы к долгому неподвижному состоянию…» «Ах, как интересно! Вы увидите, я смогу…» воодушевлённо произнесла Полина Ивановна.
Через полчаса в комнате, отведённой Терехову, было всё готово для занятий живописью. Всюду стояли канделябры с зажжёнными свечами. Лицо, всё ещё сохранявшее некоторую детскость, белая кожа шеи и плеч, белые руки, всё белое одеяние, отражали свет от восковых свечей. Вместо стула Яков предложил высокий табурет, с лежащей сверху подушкой. Полина еле доставала ножками до половиц, и вынужденно выпрямила спинку. В таком положении сразу было заметно как хорошо она сложена. Узкая талия, высокая грудь, благородные черты. Яков начал писать. Через некоторое время Полина почувствовала усталость. Ей хотелось опереться, или прислониться. Спина стала болеть. Головка сама собою опустилась. Яков, отложил кисть, и, без церемоний, подошел и поднял голову Полины коснувшись подбородка. «Вы обещали слушаться! Потерпите, догорят свечи, пропадёт свет, и я вас отпущу… Только молчите, не отвечайте…» Полина сделала усилие. Ноги немели, хотелось пить, шея, повёрнутая определённым образом ныла. «Прошу вас, довольно!» взмолилась Полина. Яков, положил кисти, задёрнул раму рогожкой, и приблизился к натурщице. «Позвольте вам помочь?» произнёс художник, и взяв Полину за левую руку, своей правой рукой подхватил её за талию, как в танце. Это было своевременно. Ноги Полины отказывались слушаться. Сделав несколько шагов, Полина, рухнула на диван. Яков не совладал и последовал за нею. Их лица оказались совсем близко, и Яков поцеловал Полину. От неожиданности Полина Ивановна не соображала, что ей делать? «Вы выдержали испытание, Полина Ивановна, вы лучшая из всех, чьи портреты я писал! Вы необыкновенная, божественная. Я счастлив быть вашим художником!» произнеся речь, Яков с жаром стал целовать руки и плечи замужней женщины. Полина замерла! Это было новое, запретное, но такое приятное чувство! Её полюбили! Сторонний мужчина делал ей признание, да не просто, а изысканно! Художник видел много натурщиц, а теперь восхищается ею! Она закрыла глаза и подставила поцелуям художника своё личико.
Свечи почти догорели. Несколько из них, мерцая, создавали в комнате полумрак. «Который же теперь час?» забеспокоилась Полина Ивановна. «Не могу знать!» «Прическа, наверное, сбилась, вот, поправлю перед зеркалом…» Яков молча наблюдал за Полиной. «К ужину не зовут…» «Ваше слово в этом доме закон! Вы решили иметь портрет – пожалуйте, вас никто не побеспокоит, пока портрет не будет готов…» «Яков Романович, я решилась на этот шаг…» «На увековечивание своей молодости через живопись!» перебил её Яков. «Вот именно, Яков Романович, не на что более, вы меня понимаете?» «Ваш покорный слуга…» Полина поправила платье, проверила всё ли в порядке. Собрала с табурета плащ. Еще раз подошла к зеркалу и сделала несколько гримас, проверяя не выглядит ли она нелепо. Затем тихо выскользнула в дверь.
На следующий день Полина стала уговаривать Семёна побыть с ней во время позирования. «Зачем вам это, что за блажь? Я не привык попусту терять время, а если я зевну вы первая будете на меня сердится, мол не понимаю!» «Душенька, Семён Борисович, мне так любопытно ваше мнение…» «Вы сами выбрали Якова Романовича в художники, стало быть уверены в его мастерстве?» «О да, я уверена…» с такой, немного странной, интонацией произнесла Полина. Появился Терехов. «Яков Романович, не будете так любезны показать Семёну Борисовичу портрет? И может он присоединиться к нам во время работы?» «Сударыня, пока портрет не будет готов ни одна живая душа, кроме автора, его не увидит, такова традиция. Семён Борисович сможет оценить моё мастерство потом, если ему не понравится, я буду переписывать столько, пока они не будут довольны!» «Почему они, а не я?» «Портрет ваш, сударыня, но формально заказчик ваш муж, таковы правила… Если вы выскажете своё мнение вашему мужу, а он его примет как своё, то мы поладим!» с улыбкой объяснил Яков. «Вот и хорошо, я займусь делом, а вы рисуйте! Не буду вам мешать…» проговорил Семён и вышел из зала.
«Что-то изменилось в вашем лице… Не могу понять…» растерянно бормотал Яков. «И не только в лице… Вы изменили меня, а я изменила мужу…» ответила Полина устраиваясь на своём месте. «Ничего вы не изменили, художник и натурщица становятся, иногда, одним целым. Художник своим вниманием к деталям возбуждает в себе интерес, порой и к душе, не только к материальному телу. Многие художники пишут нагих натурщиц, а затем, не знатные барышни становиться Венерами, богинями, Европами! Полотна с их изображениями украшают Лувр!» «Как высоко вы говорите! Какими словами… Я готова, пишите! Я тоже хочу, чтобы потом, когда я стану старухой, кто ни будь любовался моим телом!»
За ужином все были в благостном настроении. «Как продвигается работа над портретом?» поинтересовался Семён. «Я закончил всё необходимое, и намерен завтра утром поехать в Калязин.» сообщил Яков. Полина немного задев ложечкой блюдце издала лёгкое покашливание. «Вам не хорошо?» позаботился Семён. «Крошка… Чаю бы…» робко ответила Полина. «Прикажи подать чаю» обратился Семён к лакею. «Когда же мы увидим портрет?» спросил Абрамов у Терехова. «Я буду стараться… Две недели, думаю, и портрет можно будет ставить в раму. «Где, посоветуйте, нам заказать достойную раму?» продолжал Абрамов. «Если случится быть в Москве, то лучше там…» «Да, непременно в Москве, не в Калязине же!» ответил Семён и от души рассмеялся. На следующее утро Тихон увёз Терехова в Калязин. Провожать вышел только Семён. Прощаясь Яков окинул взглядом фасад дома и заметил, как на втором этаже шевельнулась занавеска.
Абрамовы зажили как прежде. Вот только Полина всё чаще выезжала к отцу. «Иван Ильич стар, ему требуется внимание дочери, и за работницами надо смотреть, и дело перенимать, и новые узоры выдумывать. Дел всё больше!» объясняла она частые свои отлучки из дома. Семён Борисович не возражал. Но однажды Тихон вернулся один. «Где же хозяйка?» удивился Абрамов. «Полина Ивановна приказали на ночь ехать домой, а утром за ней…» «Да на что это лошадь гонять?» «Не могу знать… Приказ… Я не ослушался…» «Ладно распрягай! Завтра я с тобой поеду. Может стрястись что…» Утром, по уже гнилому снегу в санях - фаэтоне Семён поехал за женой. Приехав к дому Пороховых, уже как свой, привычно, сам отворил дверь. По-хозяйски прошел в кабинет. Иван Ильич сидел за столом для письма и заносил цифры в книгу. «Доброго здоровья, дорогой тестюшка!» «А, зятёк, здравствуй Семён Борисович! Что ты в такую даль, в такую рань? Или затея есть, так давай обдумаем! Чаю прикажешь?» «А давайте, только пусть, как тогда, его Полинушка подаст!» «А она с тобой приехала?» «Да нет, это так, помечтать вздумалось… Да пусть кто ни будь подаст…» Старик вышел. «Что-то здесь не так! Надо понять…» стал размышлять Семён. Вошла девушка с самоваром, и стаканами в подстаканниках. Следом Иван Ильич. «А стаканы те же!» «А зачем другие? Это у вас молодых всё новое! А нам старикам и с этим живётся не худо!» «И то правда…» «Как торговля?» «Пока затишье, слякоть. Вот на масляную поторгуем…» «Это да! Плетельщицы зимой много сделали, ты уж постарайся продать!» «Не извольте сомневаться, продам, на том стоим!» Поговорив для вежливости примерно полчаса Семён засобирался. «Поедешь в Каменку?» поинтересовался Иван Ильич. «Нет, есть ещё дело. Рад был видеть в добром здравии!» «Благодарю, что навестил, а то давно вас не видал. По доченьке скучаю.» «Не грустите, завезу как-нибудь. Грязно нынче, вот весной. Прощайте! Не провожайте!» Семён, быстро надев шапку вышел из дома. Тимофей ждал у крыльца. «Тимофей, останешься здесь, дождёшься хозяйку, отвезёшь домой. Я задержусь, найму коляску. Снег почти сошел, лучше в коляске. Да, вот тебе пятак, и просьба, не говори Полине Ивановне, что ты меня сюда привёз. Понял!» «Благодарствуйте, ваше благородие, я вас не видел, вы меня так ож…» Тихон взял пятак и трижды неистово перекрестился.
Семён побрёл пешком в сторону торговых рядов. Там можно было нанять коляску. Сторговавшись с местным он приказал ему остановиться перед домом Пороховых и ждать. Платить обещал щедро. Мужик подогнал тарантас в условленное место, опустил вожжи, и задремал. Солнышко начинало припекать почти по-весеннему. Черные птицы в оттаявших лужах мочили розовые клювы. Разбудил мужика окрик «Давай, вон за теми санями с крышей, только тихо, шагом. Смотри обгонишь без денег оставлю!» Мужик посмотрел на Семёна заспанными глазами. Страшно, чудной купец. Другие просят шибче ехать, а этот тише… Да денег надо, погнал лошадку шагом. Проехав до поворота на Каменку Семён вдруг приказал «Тут Жабня поворот делает, а ты давай сюда, по прямой, вот тут мы и обгоним. Рубль дам!» Ямщик вытаращив глаза смотрел на седока. Но делать нечего, свернул, куда указывал барин. Не доехав до крыльца Семён бросил ямщику рубль серебром и несколько медных монет. Соскочив с коляски почти на ходу приказал «Поезжай той же дорогой, тем саням на глаза не попадайся!» указывал Семён. Мужик оторвал глаза от ладони с деньгами, положил в суму, висевшую на боку, и хлестнув лошадку помчался обратной дорогой.
Только лакей успел принять пальто и шапку, как к крыльцу подъехали сани. Лакей собирался выйти встречать. «Смотри, сказывай, если спросят, хозяин был дома, за ложь отблагодарю, понял?» «Слушаюсь…» «Как сыро и мерзко на дворе» проговорила входя и раздеваясь Полина. «Как я рад вас видеть, голубушка. Что задержало вас у тятеньки? Здоров ли?» «Захворал… Я всю ночь сидела подле… Горячка…» «Завтра воскресный день. Помолимся в храме за его здоровье…» предложил Семён Борисович. «Непременно…» «А потом навестим старика…» «Я уехала, когда ему стало лучше… Да и плетельщицы ухаживают за ним. «Тогда ладно. Вот только чтобы завтра не заниматься делом, мне надо бы в Калязин, туда и обратно.» «Как вам угодно…» «Я скоро. Не успеете соскучиться! Тихон, Тихон, с утра не могу конюха найти!» и Семён вышел.
Снова в Калязин! Только теперь Семён требовал быстро! Взяли бричку, да двойку. Весело бежит бричка по слабо оттаявшей колее. Волга ещё подо льдом, но кое-где видны полыньи. «Правь к гостинице» указал Семён. Вот и гостиница с трактиром. Номера второго разряда были сверху. У дверей стоял, именуемый по-модному швейцаром, человек. «Скажи, любезный, в каком номере остановился не здешний, художник?» и протянул пару медяков. «Яков Романович в седьмом, вас проводить!» «Нет, я сам…» Поднявшись наверх Семён отыскал седьмой, постучал. «Кто, я занят!» «Будьте любезны, это Семён Борисович…» Дверь сразу же отворилась. За дверью стоял Терехов в одной рубахе, шароварах и мягких домашних туфлях. «Позволите?» «Я не распложен…» «А я желаю… Готов ли портрет?» «А, вы насчет портрета?» «Позвольте уточнить, разве у нас есть другие дела с вами?» «Нет…» растерявшись ответил Терехов. «Да-с, так как насчёт портрета?» «Он не готов…» «Странно, Полина Ивановна, вернувшись сегодня домой, была так возбуждена, весела. Говорит, чудо, а не портрет!» «Она призналась, что видела? Какой конфуз…» «Вынужден с вами согласится…» «Да, они были, очень любопытствовали, я уступил…» «Полина Ивановна так сильно любопытствовала, что смотрела на свой портрет всю ночь?» «Нет, нет! Мы катались, гуляли…» «Вы романтическая личность, господин Терехов.» спокойно рассуждая проговорил Абрамов. Яков молчал. Было видно, он испуган, подавлен, ноги дрожали. «Я, пожалуй, присяду, простите…» и Терехов сел на стул, тяжело прислонившись к спинке. «Собирайтесь, возьмите с собой портрет, и рисунок, что делали за обедом.» приказал Абрамов. «Но…» «Вы хотите возразить?» с напором сказал Абрамов. «Минуту, и я готов…»
«Душенька, Полина Ивановна! Я хочу тебя обрадовать!» с порога закричал Семён Борисович. «Прими у меня и у господина художника» обратился он к лакею. Из людской показалась Ульяна, ей стало очень интересно, что за радость привёз хозяин. Вышла и Полина. В капоте, по-домашнему. Увидев Терехова она вспыхнула огнём. «Что это, вы так раскраснелись, в усадьбе жарко?» не унимался Абрамов. «Посторонние, а я не одета!» оправдалась Полина. «Да, определённо конфуз! Но смотрите, вы сказали утром, что портрет готов, я и привёз, а заодно и автора, так сказать отпраздновать окончание работы. Вы не рады?» «Я сказала?» удивилась Полина. Абрамов посмотрел на Терехова. Яков был бледен как крахмальные воротники. Казалось, в наступившей тишине, что слышно, стук его зубов. «Ну если не готов предлагаю окончить прямо у нас, комната не занята, Ульяна наведёт порядок. Сколько вам нужно времени, Яков Романович?» обратился Абрамов к Терехову. «Не надо, прошу вас Семён Борисович» молила жена. «Я хочу знать мнение художника, простите Полина Ивановна…» «Портрет готов, давно готов…» ответил гробовым голосом Терехов. «Я так и знал! А если нет, я могу оставить вас до масляной, потом, извините надо ехать в Москву, торговать, покупать, продавать!» «Довольно!» просила Полина. «Я не хочу, пустите меня, пустите…» и Терехов рухнул прямо в зале на колени, опустил голову на пол и заплакал. «Какие вы чувствительные, художники» проговорил Абрамов. Ульяна поднесла Терехову воды. «Вот, попейте, сердечный, как взволновался то…» причитала она. Полина стояла держась за перила лестницы. «Подай господину художнику пальто» приказал Абрамов. «Позови Тихона, Ульяна, художник не желает задерживаться» распорядился хозяин дома. «Чем я вам обязан за портрет и рисунок?» «Ничем, только пустите…» «Благодарю, а вот у меня к вам просьба» после этих слов Терехов поднялся. Лакей молча помог Якову продеть руки в рукава. «Готов служить…» вежливо сказал он. «Если я будучи в Москве услышу ваше имя рядом с моим…» «Не извольте беспокоиться, я уже забыл…» «Тихон, свези художника в Калязин, аккуратно, уже темно. Попросись к Пороховым, Иван Ильич не откажет, а мы с Полиной Ивановной завтра в храм пешком пойдём…»
Портрет повесили в зале. Провисел он недолго. Потом он висел в столовой, а к годовщине свадьбы был перевешен в людскую, где напоминал слугам, какая у них замечательная хозяйка. Это перемещение портрета совпадало с потеплением отношений между супругами. Рисунок, сделанный с большим талантом пастелью, висел над изголовьем супружеской кровати.