Когда Смоленский Князь,
Противу дерзости искусством воружась,
Вандалам новым сеть поставил
И на погибель им Москву оставил,—
Тогда все жители, и малый и большой,
Часа не тратя, собралися
И вон из стен московских поднялися,
Как из улья пчелиный рой.
Ворона с кровли тут на эту всю тревогу
Спокойно, чистя нос, глядит.
«А ты что ж, кумушка, в дорогу? —
Ей с возу Курица кричит.—
Ведь говорят, что у порогу
Наш супостат».—
«Мне что до этого за дело? —
Вещунья ей в ответ.—
Я здесь останусь смело.
Вот ваши сестры — как хотят;
А ведь Ворон ни жарят, ни варят:
Так мне с гостьми не мудрено ужиться,
А может быть, еще удастся поживиться.
Сырком, иль косточкой, иль чем-нибудь.
Прощай, хохлаточка, счастливый путь!»
Ворона подлинно осталась;
Но, вместо всех поживок ей,
Как голодом морить Смоленский стал гостей,—
Она сама к ним в суп попалась.
***
Так часто человек в расчетах слеп и глуп.
За счастьем, кажется, ты по пятам несешься:
А как на деле с ним сочтешься —
Попался, как ворона в суп!
"Ворона и Курица" менее известная басня. Ее герои — жители Москвы 1812 года в момент ее оставления "новым вандалам" (как вы догадались, наполеоновским войскам). "Смоленский князь" (Кутузов) поставил новым вандалам сеть "и на погибель им Москву оставил". Москвичи, как известно, "часа не тратя, собралися и вон из стен московских поднялися, как из улья пчелиный рой". Курица как часть московского народа покидает город и видит кумушку Ворону, спокойно чистящую клюв, сидя на кровле. Курица с "возу" окликает ее, предупреждая, что "супостат у порогу" (враг готовится занять оставляемый город). Вещунья же уже все продумала: мысли ее в общем-то не глупы: она прекрасно знает, что вороны — несъедобные птицы, их "ни жарят, ни варят", а значит, в отличие от кур, ей ничто не угрожает от вандала и супостата. Более того, она рассчитывает еще и "поживиться сырком, иль косточкой, иль чем-нибудь". Ну разве расчеты и мечты Вороны ни на чем не основаны? Самонадеянная вещунья радостно провожает Курицу: "Прощай, хохлаточка, счастливый путь!" Но Ворона не увидела ловушки Смоленского для вандалов: "как голодом морить Смоленский стал гостей", даже и ворона стала съедобной и попала к изголодавшимся "новым вандалам" в суп.
В погоне за счастьем наш брат человек часто уподобляется Вороне, не в силах охватить весь объем событий и случайностей, не имеющих, казалось бы, к его жизни никакого отношения, "бывает слеп и глуп". "За счастьем, кажется, ты по пятам несешься; а как на деле с ним сочтешься — попался, как Ворона в суп!" Ну что делать? Не гнаться за счастьем? Как хочешь, выбор за тобой. Я бы, как Курица, пошла бы с народом, с "пчелиным роем".
Думаю, что Крылов в образе Вороны осуждает и тех, кто находит общий язык с врагом. "Мне с гостьми немудрено ужиться", — строит приятные планы сожительства с врагами Ворона. Как это похоже на тех, кто предлагал сдать Родину немцам в надежде пить потом баварское пиво: ну чем не мечта "поживиться сырком, иль косточкой, иль чем-нибудь"?
В басне "Ворона и Курица" с языковой точки зрения привлекают внимание устаревшие разговорные формы: противу (против), воружась (вооружившись), собралися (собрались), поднялися (поднялись), с возу, у порогу (с воза, у порога), с гостьми (с гостями). Имеются устаревшие слова: супостат (враг), поживки (то, чем можно поживиться), кумушка, вещунья (предсказательница недоброго). Обращение "кумушка" нам хорошо известно из русских сказок о животных, где герои и героини сказок так обращаются друг к другу: кум, кума, кумушка. В несказочной среде людей такие обращения бытовали между крестными отцами и матерями и родителями, а также у закадычных друзей и подруг.
Выражение "попался как ворона в суп" стало крылатым.
Басня "Ворона и курица" развернута на реальном историческом фоне, обозначенном тремя деталями: Москва и уходящие из нее московские жители, Смоленский князь (условное обозначение Кутузова, хотя он действительно получил этот загадочный титул), который оставил Москву на погибель новым вандалам и потом "морозить стал гостей" (гибель французской армии при отступлении). Благодаря этому обстоятельству басня сопровождается специально сделанной для нее иллюстрацией Сапожникова для издания Смирдина, на которой французы варят суп, и один из них несет для варева подстреленную ворону, а также еще целыми пятью репродукциями батальных картин, посвященных войне 1812 года. Две из них принадлежат кисти Верещагина, нашего знаменитого баталиста, и три принадлежат малоизвестным и совсем неизвестным художникам.
Первая, самая крупная репродукция на целый левый разворот неизвестного художника 19 века "Французские мародеры в Москве" (фрагмент) призвана продемонстрировать выходки "новых вандалов": на фоне разрушенного горящего города они пьянствуют и тащат узлы с награбленным добром. На следующих двух разворотах четыре картины, самые лучшие, конечно, Верещагина: "Отступление французов" и "Привал". Они показывают, как "Смоленский князь морозить стал гостей". "Привал" показывает занесенных снегом спящих, а, может быть, и уже замерзающих французов, а на второй они идут строем в ясный зимний день по дороге, по краям которой лежат занесенные снегом орудия войны и трупы умерших.
Оставшиеся две тоже посвящены отступлению французов. Она из них так и называется и представляет собой раскрашенную гравюру Д. Ругендаса. На ней очень много фигур, на переднем плане все больше лежащих раненых, но снега нет, а просто обнаженные деревья.
Наконец, последняя картина называется "Бивак французов в Красном" художника Фабера 19 в. Здесь французы еще не бегут, они ожидают сражения, в котором будут разгромлены, а сейчас греются у костра, разложенного под уютной бревенчатой стеной среди глубокого снега.
Интересно, что мне не удалось найти никакой информации о художнике Фабере. В интернете есть целый список Фаберов всех времен и народов, но среди них нет художника 19 в. Может, в атрибуции картины какая-то ошибка?
