Русские монархи не любили, когда им подавали информацию, которая отличалась от их сформировавшихся представлений по какому-либо предмету. Радужная картина бытия бесконечно счастливых подданных настолько укоренилась в сознании самодержцев, что любое отклонение от этого мифа вызывало бурную реакцию Их Величеств. Зная и понимая это, придворные и прочие должностные лица предпочитали не рисковать собственным благополучием. Однако смельчаки всё же изредка находились.
15-го августа 1843 года Военный Министр князь А. И. Чернышёв отправил на имя Малороссийского Генерал-Губернатора князя Н. А. Долгорукова отношение, которое начиналось весьма волнительно для должностного лица такого ранга:
«… Государь Император, получив при обыкновенном донесении Харьковского Гражданского Губернатора ведомости о состоянии бессрочно-отпускных нижних чинов, изволил усмотреть в оной такие объяснения, которые не могли не обратить на себя внимание Генерал-Губернатора...».
Как оказалось, на стол царю лёг рапорт подчинённого Долгорукова, Военного Губернатора города Харькова и Харьковского Гражданского Губернатора генерал-майора С. Н. Муханова, причём без соответствующей визы начальника:
«… Его Величество, признавая этот предмет особенно важным, изволил удивляться, что не получили донесения о том и от Вашего Сиятельства, как от Главного Начальника края, и к которому генерал-майору Муханову следовало бы непосредственно обратиться, прежде доведения этих обстоятельств до Высочайшего сведения…».
Долгоруков, конечно, опешил, поскольку Государь указал ему на его оплошность. Однако главное, конечно, было не в этом, а в приводимых Мухановым фактах, которые изрядно покоробили Николая, тут же потребовавшего подтверждения или опровержения:
«… Вследствие сего, Государь Император Высочайше повелеть мне соизволил: означенную ведомость препроводить к Вашему Сиятельству, на тот конец, дабы Вы, Милостивый Государь, вникнув со всею подробностию в обстоятельства, Харьковским Гражданским Губернатором излагаемые, доставили с нарочной эстафетой объяснения: разделяете ли Вы и в какой степени мнение генерал-майора Муханова, и, если Ваше Сиятельство признаёт оное не вполне основательным, то сделали бы генерал-майору Муханову строгое замечание за неуместные и гадательные его суждения…».
8-го сентября Долгоруков поспешил заявить Чернышёву, что был в законном отпуске в Одессе и не получал лично от Муханова никаких толкований на этот счёт. Мол, последний в данном случае проявил ненужную и наказуемую инициативу, не посоветовавшись. Улавливая всё возрастающий гнев Императора, князь поспешил тут же дистанцироваться от подчинённого и заявил, что моментально во всём разберётся. Нужно только немного времени:
«… объяснения генерал-майора Муханова, изложенные в означенной ведомости, которая от него предварительно не была ко мне доставлена, я, с моей стороны отнюдь не могу признать основательными, судя по объяснениям, постоянно ко мне доходящим и по наблюдениям, лично мною сделанным.
Но для точнейшего удостоверения по настоящему предмету на месте, в исполнение священной воли Его Императорского Величества, я поспешил возвратиться во вверенный мне край, и засим не премину представить немедленно…» .
Что же такое написал генерал-майор Муханов в своём докладе, что привело к такой гнев Императора? Рапорт касался «жалкого положения» бессрочно-отпускных нижних чинов во вверенной ему губернии.
К сожалению, в деле не сохранился текст донесения Муханова, поэтому о его содержании можно судить лишь по отзыву князя Долгорукова, который педантично позволил себе «пройтись по пунктам», разобрать досконально все мухановские положения и их раскритиковать.
****
13-го сентября Муханов извинился перед Генерал-Губернатором за то, что не поставил того в известность перед отправкой доклада царю напярмую:
«… медленность в представлении Вашему Сиятельству ведомости о состоянии бессрочно-отпускных нижних чинов, проживающих в Харьковской губернии, произошла собственно от моей ошибки, за которую и имею честь всепокорнейшее испрашивать извинения…» .
Через 4 дня, 17-го сентября, вернувшийся на место и разобравшийся в ситуации Долгоруков написал Чернышёву, что рассмотрел «во всей подробности представленную Его Императорскому Величеству Военным Губернатором г. Харькова и Харьковским Гражданским Губернатором ведомости о состоянии бессрочно-отпускных нижних чинов» и вынес своё суждение. Естественно, его резюме было отрицательным:
«… по мнению моему, заключение генерал-майора Муханова о жалком положении сих чинов, не соответствует тем самым пока знаниям об них, которые внесены в эту же ведомость, и не имеет надлежащего основания…».
Опубликованные 30-го августа 1834 года указ о сокращении срока службы нижних чинов в Гвардии и Армии и «Положение об увольнении нижних чинов военно-сухопутного ведомства в бессрочный отпуск» привели к тому, что, прослужив беспорочно в войсках 20 лет, нижние чины получали возможность «сблизиться со своими семействами», вернувшись «в домы свои».
В выбранных ими местах жительства, они могли «заниматься беспрепятственно хлебопашеством, скотоводством, промышленностью и всякого рода мастерствами, наравне с прочими обывателями», а, кроме того, могли «определяться к разным должностям, как частным, так и казённым, по Полицейской части, в служители Присутственных мест и в другие места гражданского ведомства» .
Однако разрешая служивых заниматься, чем они пожелают, власть при этом отнюдь не гарантировала трудоустройства. На это первое и указал Муханов.
Долгоруков же посчитал это преувеличением, т.к. согласно его статистике незанятыми оказывались лишь 0,6%:
«… Из 3367 нижних чинов, находящихся в бессрочном отпуске, остаются неустроенными 22, при должностях казённых и частных состоят 232, прочие же все занимаются хлебопашеством, разными ремёслами и торговлей, или пропитываются подёнными работами…».
Вторым пунктом Мухановского доклада были военные сборы, установленные Положением 10-го апреля 1841 года, весьма обременительные для нижних чинов, уже осевших на земле.
Долгоруков и здесь посчитал раздувание проблемы на ровном месте.
«… Высылка на смотры тех чинов, кои обзавелись здесь хозяйством и упражняются в хлебопашестве, не может быть для них столь тягостной, как изъясняет генерал-майор Муханов, в особенности ныне, за воспоследованием, в 6-й день мая текущего года, Высочайшего повеления, чтобы бессрочно-отпускные нижние чины собраны были в настоящем году к войскам, с 1-го числа сентября месяца.
Ибо к назначенным для сбора срокам, важнейшие полевые работы, большей частью, в этом крае уже оканчиваются, а, если и за тем останется им некоторые, то они имеют возможность произвести их и по возвращении своём на жительство…» .
Занимающиеся ремёслами и торговлей, равным образом, не могут подвергаться никакому значительному расстройству, чрез отсутствие своё на смотре, в продолжении 6-ти или 7-ми недель, потребных им для совершения пути туда и обратно.
Тем же, которые состоят в услужении при должностях, казённых и частных, если и лишаются иногда мест, отбывая в срочном время на смотры, то достойнейшие из них никогда не затрудняются с возвращением, в приискании себе новых обязанностей, или вступают опять в прежние должности. А в противном случае, каждый может снискивать пропитание до времени поденной работой…» .
В общем, мысль была такая. Отрывать от земледельческой работы никого не будут, поскольку время сборов определено уже по окончании всех полевых работ, а ремесленники могут и не работать определённое число дней. При этом, «достойнейшие» из состоящих при должностях, всегда могут найти себе новую работу, а остальные могут и подёнными заработками прожить.
В-третьих, как указывал Харьковский Губернатор, военные сборы отрывают бессрочно-отпускных на время от мирных дел, в результате чего они терпят расстройство, однако Долгоруков счёл это несущественным:
«… требование этих чинов к смотрам, хотя, действительно, отвлекает их на несколько времени от личного участия в занятиях хозяйственных и промышленных, но они отнюдь не должны тяготиться сею полезной и необходимой мерой, потому что, в течение года, располагая собой по произволу около 11-ти месяцев, и, будучи предваряемы всякий раз заблаговременно о сроке предстоящего им вызова на смотр, могут легко заранее приготовить дела свои по хозяйству таким образом, чтобы отсутствие это не произвело в них никакого замешательства.
Притом же бессрочно-отпускные, в продолжении таковых отлучек из места жительства, совершенно обеспечены от казны в содержании и продовольствии, а иногда, сверх сего, получают на смотрах и награждения…».
Далее Муханов заявил, что многочисленность бессрочно-отпускных, надзор за ними, высылка их на смотры и перемена видов, «слишком обременяют земскую полицию», отчего «ежедневно накапляются дела, при всём усердии чиновников».
По мнению же Генерал-Губернатора, «ближайшие местные начальства, в донесениях ко мне о поведении и образе жизни сих чинов, свидетельствуют, что, кроме обыкновенного полицейского наблюдения, особенного надзора за ними не требуется» .
Как писал Долгоруков, он в июле 1842 года посетил 23 уезда Харьковской губернии
«… и везде обращал особое внимание на положение означенных нижних чинов, и не только не заметил нигде, чтобы они были в таком стеснённом положении, но за всё время управления моего сим краем, подобных даже сведений ни от них самих, ни от посторонних лиц, ко мне не доходило…» .
В качестве основного доказательства Долгоруков привёл тот факт, что бессрочно-отпускные не просятся обратно в полки.
В целом, как полагал Генерал-Губернатор, Муханов слишком доверился непроверенным слухам, из чего сделал неправильные выводы, которые он поспешил доложить первому лицу в государстве. За это, естественно, он заслуживает наказания:
«… Из всего изъяснённого, я обязываюсь заключить, что генерал-майор Муханов не имел в виду достаточных фактов, при изложении такового мнения, во всеподданнейшем представлении им упомянутой ведомости, но полагаю. Что он, побуждаясь излишним, может быть, усердием, к своей обязанности, руководствовался в этом случае одними поверхностными суждениями некоторых частных лиц, основанными более на слухах, не заслуживающих доверия и потому, вместе с сим, сделано ему мной, согласно Высочайше Воле Его Величества, строгое замечание, с подтверждением, чтобы обо всех донесениях своих и предположениях, касающихся столь важных предметов, он сообщал мне предварительно, избегая объяснений гадательных и неуместных…».
К тому же, заключал Долгоруков,
«… по настоящему предмету Начальник Харьковской губернии не только не входил прежде ко мне с представлением, но и копии с ведомости о состоянии бессрочно-отпускных нижних чинов за 1842 год, не доставил мне в своё время…» .
В общем, как ни крути, а Муханов оказался крайним. Прыгнул мимо головы вышестоящего начальства, да ещё и откровенную «липу» подсунул, явно неугодную. То ли дело, Генерал-Губернатор – сразу разобрался и всё на свои места поставил!
27-го сентября адъютант царя, генерал-лейтенант Адлерберг сообщил Долгорукову о решении Николая сменить гнев на милость:
«… Государь Император, по прочтении сего донесения генерал-адъютанта князя Долгорукова, изволил отозваться, что Харьковский Гражданский Губернатор генерал-майор Муханов, за то, что осмелился представить Его Величеству положение бессрочно-отпускных в превратном виде, подлежал бы отрешению от должности, но что Его Величество ограничивается на сей раз сделанным ему строжайшим выговором…» .
История эта наглядно показывает, что возводить негатив на любимые царские игрушки, к числу которых относилась армия во всём её проявлении, было непродуманной затеей. Николай искренне считал, что всё, что он делает, не имеет ошибок, продуманно и несёт абсолютное благо подданным. Поэтому критиковать «верховные задумки» было занятием рискованным. Сложно сказать, чем именно руководствовался Муханов, когда вдруг решил «открыть» Императору глаза на происходящее. Однако можно с уверенностью констатировать, что им двигала отнюдь не забота о нижних чинах, проживавших в подведомственной ему губернии.
Спустя два года, 25-го февраля 1849 года, Муханова перевели на новую должность – назначили Военным Губернатором города Орла и Орловским Гражданским Губернатором, а в 1851 году он подал прошение об отставке и был уволен по состоянию здоровья с производством в тайные советники с пенсией в 860 рублей.
А вот судьба князя Долгорукова сложилась не лучшим образом. Как писал в своих воспоминаниях Московский Губернский Предводитель дворянства князь А. В. Мещерский, Малороссийский Генерал-Губернатор покончил жизнь «самоубийством из-за какого-то недочёта казённых денег» . В общем, застрелился 11-го апреля 1847 года.
Барон М. А. Корф характеризовал Долгорукова как «человека очень умного, но крайне расточительного и проживавшего всегда более, чем он получал»:
«…Все знали, что дела его в самом расстроенном положении и что, при всем уме и административных дарованиях, он нисколько не отличался особенной строгостью правил там, где дело касалось денежных интересов…» .
В своем предсмертном письме к государю, он сознался, что стесненные обстоятельства вынудили его прикоснуться к проходившим через его руки казенным суммам и, что, таким образом, он употребил на свои нужды 43 тысячи руб. серебром.
По словам Корфа, Николай был в шоке и «не мог скрыть своего неудовольствия»:
«… Если, - говорил он, - так поступил мой наместник, генерал-адъютант, член, по роду и положению, высшей нашей аристократии, то чего же ожидать от людей обыкновенных, и какое остается мне иметь доверие к людям равным ему, к его товарищам. Гадко, мерзко, отвратительно…» .
Это дело рассматривалось в Комитете министров и на все имения покойного был наложен запрет. Братья Долгорукова, князья Илья и Владимир, взяли его растрату казенных денег на себя, однако Император их предложение отклонил.